Остаток семестра прошел по знакомой схеме. Плавала, занималась вместе со своим парнем в библиотеке. Ходила на занятия. Сестра работала в деревенской больнице, а когда она заехала в гости, мы отправились в Чайнатаун и занялись тем же, чем занимались в школе: съели острые пельмени в ресторанчике на узкой, мощенной булыжником улочке, посмотрели старый фильм о боевых искусствах в прохладном темном кинотеатре, накупили дешевых леденцов в соседнем магазине. Я продолжала работать в ресторане, аккуратно накрывала столы, готовила зал. Если появлялся тот самый посетитель и садился за один из моих столиков, принимала заказ, болтала с ним ни о чем. Никто из нас не упоминал сообщения, которые он мне отправлял время от времени. И все же, мы оба помнили об этом. Однажды я взяла отпуск на подготовку к экзаменам, и он написал, что давно не видел меня, и спросил, все ли у меня нормально. В другой раз написал о своем разводе и маленьком сыне, с которым однажды заходил в ресторан, мимоходом помянул жену, китаянку, по его словам, которую я никогда не видела. Сказал, что недавно начал рисовать, но результаты пока скромные. Я отметила, что он ждет похвалы, или хотя бы надежды на признание. Тут же вспомнила, что однажды мы коротко поговорили об искусстве, литературе или кино, наверное, я сказала, что учусь на филологическом факультете. Я спросила менеджера, кто мог дать ему мой телефон. Менеджер посмотрел на меня, как на сумасшедшую, и сказал, что я работаю усердно, хозяева ценят меня, никому бы и в голову не пришло давать клиентам мой телефон. Странно. В конце концов, о наших разговорах знали только мы двое, никого это не касалось, но самым важным для меня была возможность делать вид, что вообще ничего особенного не происходит.

Бойфренд пригласил меня на выставку картин в самой большой галерее города. После лекций мы сели на трамвай и довольно быстро оказались возле каменного здания, окруженного фонтанами. Внутри было полно людей. Через стеклянный потолок струился холодный дневной свет. В тот день я устала и не очень-то была расположена вникать в сюжеты живописи. Однако мы взяли билеты, оставили рюкзаки в гардеробе и на эскалаторе поднялись наверх. Сначала мы проходили мимо картин, которыми он восхищался и называл шедеврами, хотя у меня сложилось ощущение, что он не смог бы объяснить, почему. Так бывает, когда смотришь на жемчужины. Они, конечно, красивы сами по себе, но говорить о них просто «красивые», значит, ничего не сказать. В конце концов я отошла к той самой картине Моне, которую я показывала матери на этой неделе. В разговоре возникла пауза. Я взяла чайник и долила обе наши чашки, хотя мама сделала всего один глоток, а моя почти опустела.

Я сказала, что плохо знаю Моне – и в университете плохо знала, и сейчас. Я вообще не очень хорошо знаю время, в которое он писал, да и о его новаторских приемах в живописи осведомлена весьма поверхностно. Но в тот момент в галерее бледный свет, падавший на огромные стога сена, меня поразил. И тогда, и сейчас основным сюжетом его картин мне казалось время, словно художник одновременно смотрит на поле из прошлого и из настоящего. В молодости он все видел в розовом свете и с нежностью всматривался в любую травинку, в то, как он отобразил мир, и в то, как он отобразит его завтра. Таков был свежий взгляд человека, не так давно пришедшего в этот мир. Второй взгляд принадлежал человеку пожилому, уж во всяком случае постарше того молодого художника, который писал эти стога [8] . Он смотрит на них, вспоминая прежние чувства и пытаясь воспроизвести их на полотне. Но это уже невозможно, он сознает это, и на холсте появляется налет неизбежности. Так иногда чувствуешь себя, закрыв последнюю страницу книги или вспоминая только что отзвучавшую песню. Примерно то же самое я испытывала, возвращаясь из бассейна и ощущая преходящую природу этого мига. Вот если бы удалось остановить мгновение, наверное, я успела бы сказать о нем что-то настоящее. Подошел приятель и посмотрел на картину так же, как на остальные. Я промолчала. Мы относились друг к другу по-доброму, не ссорились, даже разногласий особых у нас не возникало. Пожалуй, посетители у нас в ресторане с таким же чувством отмечали элегантность и любезность официанток, не жалея чаевых.

Вспомнилась одна из самых напряженных ночей в году в нашем ресторане. Посетителей полно. Я обслуживала банкетный зал вместе с другой девушкой; меню очень разнообразное, работать приходилось быстро, только успевай убирать столы и накрывать заново, соблюдая точное сочетание тарелок и цветов. При этом нужно было следить и за временем, вовремя передавать заказы на кухню: передашь рано, блюда смешаются, передашь поздно, посетители будут нервничать. В середине ночи я проходила мимо стола, за которым сидел тот самый мужчина, сегодня он был не один. Он сделал жест, намереваясь остановить меня, и я почему-то остановилась, хотя сначала не собиралась этого делать. Он попросил еще пива, я забрала со стола пустую бутылку и записала заказ. Пока он говорил, я припомнила, как он рассказывал о своем первом посещении нашего ресторана, как раз во время развода. Он тогда еще толковал что-то о своем бизнесе, о том, что пытается рисовать. Не помню, как я отреагировала тогда, помню только, что мне стало его жалко. Возможно, я сочувственно улыбнулась, что-то ответила, а он понял меня совсем не так. Сегодня он был не менее многословен, хотя не мог не видеть, что в ресторане много посетителей, а у меня много работы. Его спутник, которого я раньше не видела, кажется, похожий на своего визави чисто эмоционально, молчал и только изредка улыбался. Лицо его уже слегка порозовело от пива, он то и дело обводил глазами зал, словно сидел в театре и смотрел интересный спектакль. Я слушала, держа в руке пустую пивную бутылку и думая о своей напарнице в другой части зала, о пустых тарелках, с которыми та обращалась виртуозно, словно заправский жонглер, о заказах, которые я пропускала, слушая этого болтуна. Как этот мужчина не способен понять, что мне некогда, что я уже злюсь, хотя по мне этого не скажешь? Когда он наконец замолчал, я вернулась на кухню и сунула пустую бутылку в бак для стекла, предназначенного в переработку. В то время мне трудно было сформулировать свои мысли, но я запомнила отчетливое ощущение, что этот посетитель что-то забрал у меня, может, мое уединенное счастье в бассейне или часть чувств, которые вызывала во мне картина Моне, во всяком случае, нечто очень ценное, что обязательно надо было понять, а теперь я от этого понимания еще дальше. Я откинула волосы с лица, взяла тряпку и протерла стол. Потом вернулась в банкетный зал, чтобы наверстать упущенное, и включилась в работу.

Поезд отошел от станции, и я почувствовала облегчение. Очень хотелось в лес, к деревьям, ни с кем не разговаривать, побыть в одиночестве, смотреть и слушать. Поезд шел мимо полей и ферм, теплиц и переездов. Выйдя из поезда, я зашла в мини-маркет, взяла фруктов, несколько рисовых шариков с водорослями, чай и крекеры. Потом села в автобус и отправилась к горе, откуда начиналась тропа, по которой я собиралась идти обратно. На ночь я остановилась в мотеле. Еще по дороге я приметила баню. Бросила вещи в номере, взяла полотенце и вернулась немножко назад. Было уже поздно. По пути мне не попалось ни одной машины. Баня оказалась простым деревянным зданием в конце грунтовой дороги. Вокруг стояли темно-зеленые деревья, на земле грязь, перемешанная с палыми листьями. В бане обнаружился глубокий бассейн с мутной водой. Перед бассейном я вымыла и уложила волосы. Стены бани сложили из тяжелого камня, влажные деревянные полы блестели, доски пола уже давно почернели. Никого в бане не было, и никто так и не пришел, пока я там плескалась.

День кончился. В воде отражались окна – два светлых вытянутых квадрата. Я вспомнила свои занятия в бассейне, еще в студенческую пору, когда была худой и высокой. Подумала о матери, которая так и не научилась плавать, о Лори, о байдарках на вулканическом озере, возле которого он вырос.

В этом году мы с Лори купили маленький домик и переехали на берег залива. Первая зима запомнилась короткими днями, сильнейшими ветрами и общей новизной ощущений. Иногда мне представлялось, что мы два альпиниста, только что поднявшиеся на плато, уставшие и обрадованные тем, что наконец-то нашли место для отдыха. Я вспоминала, как утром, в полусне, прислушивалась к сборам Лори на работу: вот шумит душ, кофеварка на плите, запахло кофе, ботинки простучали по деревянному полу. Приходила кошка. Сначала я слышала легкое постукивание лап по полу, потом она забиралась мне на грудь и мурчала так громко, что звук отдавался даже у меня в горле. Жилье нам нравилось. Окна гостиной смотрели на залив. Можно было открыть стеклянную дверь с белыми квадратами на лицевой стороне, выцветшими и местами облупившимися, и смотреть на море. В первые несколько месяцев оно представало серым, словно в редкий моросящий дождь, или голубым, как край синей чашки. Из комнаты в комнату можно было пройти по кругу: из гостиной на кухню, потом в коридор, а затем в спальню. Из любой комнаты открывалось следующее пространство, как на картине, где человек смотрит в зеркало, глядя на что-то невидимое зрителю. Больше всего мне нравилось бродить по дому босиком, когда не надо никуда идти. Выцветший, синий, как русский голубой кот, ковер на лестнице напоминал сложенную бумагу. На кухне скрипели половицы, мягкие, теплые. Я ходила из комнаты в комнату, прибираясь на ходу. На полу лежали книги, некоторые так и оставались открытыми, газеты, наши куртки и другая одежда, через спинки стульев перекинуты одеяла. Я собирала чашки и тарелки, относила на кухню, мыла, поглядывая на садик, заросший сорняками. Брала тряпку и протирала стол, полки, переставляя камни, которые Лори однажды притащил с горы, один из них в профиль напоминал человеческий нос; Лори подобрал его и так и нес с собой, пока мы карабкались по валунам и пробирались вдоль реки, держась за канаты. То и дело обнаруживалось что-то новенькое: то апельсин, начинавший портиться в вазе с фруктами, старый список покупок на клочке бумаги. Однажды мы сорвали с незнакомого куста огромный кожистый стручок, принесли домой и положили в самое теплое место. Однажды утром он открылся, явив неожиданно большое семечко, примерно с косточку авокадо.

Как-то раз отключился свет, и мы откопали налобный фонарик и несколько свечей в одной из все еще не распакованных коробок с вещами. Снаружи бушевал шторм, а мы ходили по дому, расставляя их по комнатам. Когда я зажгла пару на кухне, какое-то время в воздухе пахло праздничным тортом. Помню, что приготовила простой ужин, снимая кожицу с томатов, едва различимых в полутьме, скорее на ощупь. Лори включил проигрыватель и принялся невероятно медленно танцевать перед кошкой, пристально наблюдавшей за ним со своей подушечки на полу. Мы с трудом могли разглядеть еду на столе, различая лишь очертания овощей в мисках. Я убрала белье с улицы, развесив его на вешалке, лестнице, стеклянной двери. Было слышно, как снаружи дует сильный ветер, но дома все было спокойно. Мы ужинали, а я думала, что нечто совершенно обыкновенное способно делать нас счастливыми.

В апреле мы поехали навестить отца Лори. Сначала летели на север, уже на месте взяли напрокат небольшую ярко-желтую машинку и несколько часов ехали. Кончался сезон дождей. Вокруг полно пышной зелени. Я смотрела на дорогу, проложенную среди невысоких холмов под хмурым небом, и мне нравился пейзаж, в котором вырос Лори, наверное, он до сих пор оставался его частью. Я знала, что Лори одновременно и рад и не рад вернуться сюда. Он уехал подростком, и теперь смотрел по сторонам взглядом мальчишки, что-то узнавая, а что-то нет. А мне словно открылась некая глубоко личная сторона его натуры, а ключом, открывшим ее, стали эти давно покинутые им холмы. По дороге мы остановились, поменялись местами, и Лори сфотографировал меня рядом с ярко-желтой машиной на фоне поля зеленого сахарного тростника. Мы поехали дальше, и он показывал мне то свою старую школу, то дом его приятеля, то дорожки, по которым они бегали в детстве. Возле большого идеально круглого озера мы остановились. Лори сказал, что это древний кратер, и никто не знает, какая здесь глубина. Подростком он много раз переплывал его, а однажды взял байдарку у знакомого, прихватил палатку, и они со своей первой девушкой разбили лагерь на другом берегу.