Я написала преподавательнице имейл, в котором благодарила ее за предоставленную возможность пожить в этом чудесном доме. Рассказала, что все было просто замечательно, но промолчала о том, что и во время пребывания в нем, и после осталось что-то неуловимое, оставлявшее чувство неудовлетворенности. Я ничего не могла с этим по– делать. Вернувшись в кампус, я некоторое время пребывала в задумчивой растерянности, но потом обычные летние заботы взяли верх. Я записалась на летние курсы, много читала, писала длинные эссе и бродила по почти пустому университетскому городку, где оставалась лишь горстка студентов и преподавателей. Ресторан, в котором я подрабатывала официанткой, снова открылся после короткого перерыва, так что у меня появилось еще одно занятие. Я выходила на работу вечером, возвращалась очень поздно, поужинав рисом с теми остатками, которые забрала с кухни на работе. Иногда я ходила с мамой или сестрой на рынок, и мы вместе готовили ту же обычную еду, которую ели всю жизнь. За обедом мы обсуждали не древних греков, языки или новые фильмы, как мои однокурсники, а приготовленную еду, цены на рынке и качество продуктов. Я даже не вспоминала о тех яствах, с которыми экспериментировала в большом доме, о том, как просиживала ночи напролет с бокалом вина в этаком декадентском одиночестве, думая о том, как построить следующий день. Мне казалось, что внутри моей обычной жизни есть еще одна, скрытая. Я брала давно знакомые вещи – одежду, косметику, книги – и вдруг ощущала, что это не мое, что все это принадлежит кому-то другому, незнакомому. Я смотрела на белый горшок на крошечных ножках, в котором жил бонсай, и презрительно фыркала. Смотрела на маленькие сине-белые тарелочки на кухне. Мы часто ими пользовались. Они были точно такими же, как в том большом доме, и все же совершенно другими. Отчасти проблема заключалась в том, что я теперь иначе смотрела на эти обычные вещи, но пока еще не понимала, в чем разница. А потом мне в голову пришла мысль… Дом нашей преподавательницы действительно напоминал музей или один долгий урок истории. Там все плавно и гармонично переходило одно в другое. А наш дом представлял собой типичный постмодернистский объект, беспорядочную смесь цветов, шума и предметов, все это кричало вразнобой и вызывало ощущение легкого стыда. Вот, пожалуй, самая точная формулировка, которую я смогла изобрести. Вроде бы после этого ничего не изменилось, но вот греков я перестала читать надолго. Вернулась я к ним намного позже и была почти разочарована тем, что их очарование никуда не делось.

К тому времени я уже знала про сине-белый фарфор, такой разный в том большом доме и здесь. А ведь это был один и тот же фарфор. Я просмотрела книгу по искусству Восточной Азии у кого-то в гостях, и там наткнулась на изображение двух сине-белых ваз [3] . Пока остальные гости говорили на кухне, я уткнулась в книгу и не могла отвести взгляд от двух таких похожих и все-таки совершенно разных изображений. Казалось бы, узор один и тот же, но одна ваза поражала плавностью формы, ее белый цвет более походил на цвет свежего молока, а синий выглядел приглушенным, похоже, его наносили кистью. Я читала там о том, как фарфор на протяжении сотен лет производился только в Китае, а оттуда расходился по всему миру, проникая на Ближний Восток и в Европу, чтобы снова возникнуть на полотнах Рембрандта ван Рейна или стать фоном для сур Корана. Долгое время фарфор ценился очень высоко отчасти потому, что секрет его состава оставался загадкой. Товары экспортировались в Европу, некоторые из них можно было увидеть в голландских домах или сюжетах из христианской иконографии вместе с лепестками лотоса и традиционным восточным орнаментом. Эти вещи изготавливались по специальным заказам, позже они получили название Chine de commande, то есть предназначенные для европейского рынка. Потом фарфор стали изготавливать в Германии, в Англии, и интерес к настоящему китайскому пошел на спад.

Я повернулась к матери; она все еще рассматривала Моне, одну из самых известных его работ, и при этом слегка покачивалась с пятки на носок, как будто слышала какую-то внутреннюю музыку или просто устала. Я сказала, что тоже иногда не понимаю, что вижу в галереях и о чем читаю в книгах. Хотя мне было знакомо давящее чувство необходимости составить некое четко сформулированное мнение, а для этого обычно требовалось определенное образование. Только оно дает знание истории и контекста произведения искусства. Пожалуй, здесь есть аналогия с иностранным языком. Я долго учила язык искусства и со временем изучила его достаточно, чтобы говорить на нем свободно. И вот я освоила этот язык, но иногда, а в последнее время все чаще и чаще, мне начинает казаться, что сути искусства я так и не постигла. Бывает так, что я смотрю на картину и ничего не чувствую. Говорить могу, но то интуитивное восприятие, которое живет где-то очень глубоко внутри, остается невыразимым. И можно просто сказать об этом. Так что главное – это уметь видеть, слышать и понимать, когда надо говорить, а когда – молчать

Мы гуляли по кладбищу в Аояме. Знаменитые вишневые деревья стояли голыми, а торчащие камни вокруг нас производили впечатление маленьких святилищ. Они казались не столько могилами, сколько домиками, жилищами крошечных духов. Впечатление усиливали деревянные заборчики с маленькими воротцами. Некоторые могилы украшали миниатюрные каменные фонарики или каменные вазы с цветами. Камень, мох, нападавшие листья, надписи на деревянных столбах. Не то лес, не то монастырь. До этого мы успели посетить большой музей под открытым небом в парке Коганей; туда свезли со всей Японии старинные дома. По ним можно судить о том, какова была жизнь в эпоху Эдо [4] . В одном из этих домов женщина пригласила нас сесть и подала горячий чай, налив его из чайника, гревшегося на открытом огне. Вкус у чая оказался цветочный, но без лишней сладости. Я заглянула в чашку – там плавал розовый лепесток. Женщина пояснила, что чай приготовлен на лепестках сакуры, которые хранились в соли. Оглядев дом с голым земляным полом и дровяной печью, мама сказала, что он напомнил ей дом ее детства. Интересно, как это может быть, если этому дому больше двухсот лет? Но я понимала, что она просто имела в виду голый пол, кухню без электричества и полумрак. В Гонконге все еще можно отыскать такие улицы, остатки крошечных деревень, зажатые между небоскребами, со множеством проводов и веревками для сушки белья, протянутыми над головами прохожих. Однажды мама рассказывала, что девочкой она видела, как мужчина прыгнул с балкона пятого этажа, а в другой раз – про собаку, которую били на обочине дороги.

Я подумала, что мама в моем нынешнем возрасте уже успела освоиться в новой стране и даже родить ребенка. Можно было по пальцам одной руки сосчитать, сколько раз она возвращалась в Гонконг повидаться с родней. Интересно, каково ей пришлось на первых порах на чужой земле? Наверное, тосковала по дому? Вокруг кирпичные дома, совсем не похожие на ее прежний дом, множество других мелочей, так отличающихся от прежней жизни. Супермаркеты с прекрасным снабжением, а стеклянную лапшу [5] купить негде, нужного сорта риса не найдешь, каша получается простой и невкусной, потому что в нее не добавишь мелко нарезанные побеги бамбука и столетние черные яйца… [6] На дорогах на нее кричали водители, когда она переходила улицу так, как привыкла дома, и не понять, что сердило всех этих людей. Клерк в банке почему-то не понимал ее почти идеального колониального английского…

После чая мы зашли в старую общественную баню. Большой зал разделяла невысокая перегородка, одна половина для женщин, другая – для мужчин. Глубокие квадратные бассейны выложены голубой плиткой. Вдоль стен множество кранов и зеркал; я объяснила маме, что здесь женщины сначала умывались, сидя на низких табуреточках, и только потом проходили в залы с бассейнами. Высоко на стене красовалась фреска с голубым небом, горами, зеленью, облаками и большим голубым озером, такая же красивая и простая, как иллюстрация в детской книжке. Мама подошла поближе и вытянула шею, чтобы получше рассмотреть изображение, при этом она вздохнула, словно перед ней была не расписная стена, а красивый вид из окна. Я сфотографировала фреску; ее цвета напомнили мне рекламные плакаты всяких спортивных мероприятий вроде Олимпийских игр в шестидесятых и семидесятых годах, а потом спросила мать, не захочет ли она составить мне компанию и сходить в одну из бань в Токио. В последний мой приезд в Японию я побывала там, и мне понравилось. Она ответила, что не взяла купальник, а я сказала, что это-то как раз и не важно, все равно в купальниках в баню не ходят. Мать улыбнулась и покачала головой. Я вспомнила, как в бане младенцы и младшие дети цеплялись за своих матерей, когда те купали их, поливая на голову, придерживая руки, чтобы брызги в глаза не летели; помню, как я подумала, что здесь отлично видно, что они еще не разделились окончательно, что у них все еще одно тело и один дух. Когда-то и мы с сестрой чувствовали то же самое. В этой поездке мама часто оказывалась готова к выходу раньше меня. Если я просыпалась и видела, как она встает с постели в пижаме, она быстро уходила в ванную, чтобы переодеться, даже слегка поклонившись по-японски, прежде чем закрыть дверь.

Наш поезд на Ибараки уходил рано. Когда мы шли к станции, катя за собой чемоданы, небо только начинало светлеть, стояли плотные предрассветные сумерки, как в той галерее накануне. Тротуар у нас под ногами, казалось, слегка светился. Мимо нас прошли несколько человек, спешивших на работу. Все были в длинных коричневых пальто с поднятыми воротниками; некоторые несли тонкие портфели. Я сказала маме, что сегодня нам предстоит долгий день. Нам потребуется сделать небольшой крюк, чтобы посмотреть только одну вещь. Я опасалась опоздать на поезд, и тогда нарушился бы весь составленный мной график, а из отеля мы уже ушли. В итоге мы пришли на вокзал задолго до отхода поезда. Я просмотрела расписание и увидела, что сейчас придет другой поезд, отходящий пораньше. Я попросила маму постеречь наш багаж, а сама пошла к одному из автоматов по продаже билетов на другом конце платформы. По-моему, я помнила, как можно поменять билеты через такой автомат, но времени могло не хватить. Я знала, что мать будет беспокоиться, если придет поезд, а меня не будет рядом. Я сунула билеты в прорезь и попробовала разобраться с меню, выбрав английский язык. На экране одни команды сменяли другие, и наконец автомат сжалился и выдал мне новые билеты. Я схватила их и побежала обратно к матери, размахивавшей руками, торопя меня, поскольку поезд уже подходил к платформе.

Как только мы заняли места, мама забрала у меня пальто и повесила его на один из маленьких откидных крючков, а я затолкала чемоданы на верхнюю полку. Я спросила, не хочет ли она почитать книжку, которую я прихватила в дорогу, или газету, добытую утром в отеле, но мама сказала, что предпочитает смотреть в окно. Она сидела очень прямо, сложив руки на коленях, и следила за сельской местностью, проносящейся мимо. Поезд шел очень быстро, вид за окном казался размытым отпечатком цветов и линий, и на что там смотреть, я просто не понимала. Мама сказала, что мой дядя любил поезда, и этот ему бы понравился, хотя ездил он в них нечасто.