На Второй Брестской нашим соседом был алкоголик Коля. Маленькая злая старушонка, его мать, подрабатывала у нас в массовых сценах на «Мосфильме». Коронной ее ролью была роль бабки с петухом: старухе велели держать петуха, и она его держала.

Коля сдавал пустые бутылки. Он толкался на Тишинском рынке, очень добродушный и пожилой, нищенски одетый, подбирал окурки, в квартире от него воняло нестерпимо. Квартирка была малюсенькая: Колина со старушонкой комнатка, да наша большая, да Зориных.

Геленджик, 1968 год.

Оттуда, из квартиры, выкатился однажды ко мне мой лучезарный ребенок, и я вскрикнула у входа, увидев себя, двухлетнюю, неимоверно уменьшившуюся, как Алиса в Стране чудес. У моего сына в детстве был очень лукавый вид, у меня у самой, повторенной, был очень лукавый вид. Я выбежала навстречу себе в синих домодельных штанишках и нелепой курточке, сшитой бабушкой. С какими-то позолоченными пуговками. Я страшно обрадовалась сама себе. Алиса большая и Алиса маленькая глядели друг на друга в радостном остолбенении. В моих загорелых руках был чемодан, я приехала из Геленджика. Где росли реликтовые сосны, испуская над каменными тротуарчиками острый древний запах. Много было этих курортных мест и местечек. Дома отдыха, подмосковные, южные. Комнаты на несколько человек. Женщины, надевающие и снимающие лифчики и ревниво оглядывающие свои незагорелые груди на загорелом теле. «Ой, девочки, а пошли на танцы. Ой, девчонки, я втрескалась, не могу. Вы его видали, интересный такой, чернявенький. В синих джинсах. Классно в пинг-понг режет». Пыльная спортплощадка, транспаранты, в столовой натюрморты с фруктами и морские дали. Ковровые дорожки на лестницах. Смертная скука. Вечерние танцы. Утренние морские купания. Разогретые деревянные лежаки. Ой, девочки, чего вчера было. Тамарка из пятнадцатой с Юркой со своим идут, а в кустах кто-то лежит. А это зав. санатория. Пьяный в дребезину и с девчонкой обнимается. Девка тоже пьяная, рыжая такая. Он ее специально в одиночную перевел. Чтоб удобнее было. Девка рыжая такая, Валькой звать. Дура. В ресторан ходили. А сам женатый. Двое детей. Они есть садятся, а у них Петер на столе. Они об него руки вытирают. Прямо об головку. Во рту у Петера солонка, ротик приоткрыт. Он голенький сидит, прям на столе. Не могу, девки! Из носика горчицу выжимают. Жена мужа гусем кормит, а он косточки обсасывает, да Петеру в головку, в щелочку, в копилочку. А потом о волосики руки вытирает. А тот рад. Глазки синие, сам невидимый. Фамилия немецкая. Купили в Германии. Ножки голенькие. Главное, девки, его не видно совсем. Просто посолить захочешь — сунул ему в рот руку, и на тебе. А в щелку — всякий мусор. Умора, девки! У него в животе пластинка крутится. Тирольская песня. «Петер Шметтер». Немцы таких в каждом доме держат. А ест только рыбный суп. Да и то чуть-чуть. А Тамарка Зуева из третьей с зам. директора целовалась на танцах. Он ее тоже в отдельную. Ой, бабник, девки! А сам интересный. Говорят, хорошо это дело делает. Тамара из 25-й говорила. Тамарку знаете? Интересная такая. Жопа во, ножищи во! А Борьку Пастернака знаете? Ну как же (говорит Сашка, хозяин нашей дачи в Переделкино). Носище — во! Сапожищи — во! Я всех знаю. Хороший мужик был. Я у него кадку чинил. А Катаева знаете? Выпивали вместе. От выпить любит! Я у него забор починял. Как придешь, сразу: «Шурка, разломим поллитру!» А этого, как его. Каверин еще. Хороший мужик. Культурный. У него жена еще, Софья Марковна. Я у них чердак крыл. Больная женщина. С сердцем там у нее что-то. А сама все ко мне: «Шурочка, Сашенька… почини мне крыльцо». Я недорого беру. Я мужик добрый. Другие ломят, а я нет. У Евтушенки теремок строил. У него собака злющая. Как кинется — а я ее в рыло сапогом. Я не погляжу, что он Евтушенко. У него один ребенок дефективный. И второй тоже. А сам он мужик отличный! Мы с ним пиво пили. В «Сетуни». Еще эта, как ее… Ахма… как ее назвать-то. Татарка-то. Ахма-брюлова. Вобще татары — народ хороший. Муж у нее веселый. Еврей. Мне Валька моя говорит: «Чтой-то все по татарам да по евреям ходишь?» Рождественского знаешь? У него в доме голые бабы живут. Прямо так живут, раздетые. Штук тридцать. Он им специально баню отгрохал. Я строил. Все упитанные такие, интересные. Он, что ни ночь, с новой бабой. Так, говорит, на Востоке положено. У них прям, знаешь, на участке два дома — и написано «проспект Бобика Рождественского». Он, говорят, с Брежневым знаком. Он с Брежневым рыбу удил. Солнце светило. Брежнев приехал в желтой соломенной шляпе. Брежнев шел по улице с двумя перекинутыми через плечо удочками. В летнем белом костюме. На ногах сандалии. Леонид Ильич шел ловить голавлей. Он вышел на пологий берег переделкинского пруда. Вдали дымил трубой завод презервативов. Леонид Ильич сел в лодку рядом с нашим дачным хозяином Шуркой. Шурка взялся за весла. «Поехали!» — скомандовал Леонид Ильич. Лодка плыла по серебристой воде. Слева — лесистый берег отлого подымается. Там, возле самой воды, — дачники-купальщики. Привстав с махровых полотенец, все машут платками. «Ну как водичка? Хорошая?» — «Очень, Леонид Ильич. Теплая вода. Искупнемтесь?» — «Я бы рад, товарищи, да некогда — вот голавлей с Александром Трофимычем поудить решили. Хороши голавли-то больно. Отменно хороши». — «Чудак ты, Леонид Ильич, ты что ж на мормышку-то ловишь? Голавлей сеткой надо брать. Взял его, этакого, да прям свеженького в ушицу. Голавля хорошо свеженького брать. Голавль — хитер он, брат. Только по утрам клюет. А как, Леонид Ильич, вобще дела?» — «Да что наши-то дела, вы лучше о себе расскажите, Александр Трофимович». — «Да вот собака у меня странная, Леонид Ильич.

Все кота нашего обхаживает. Представляешь, Лень, прям на грядке у меня, в моркови ебутся». — «Проблема! А как Валя ваша?» — «Растит огурцы. А как же — ща мы под голавля водочку с огурчиком. Валька с парника килов пять огурцов приволокла. И дачников позовем. У нас дачники снимают, Леонид Ильич. Хорошие, интересные. Он Игорь, она Ирина. Сынок у них Паша. Говорит, от первого мужа. Я ей верю. Способный мальчонка, все рисует, рисует. Она литератор, Леонид Ильич, для детей пишет». — «А чего пишет-то?» — «Стишки всякие. Хорошие, я читал.

Жил-был синий, синий вечер

С белой круглою луной».

— «Интересно получается. Что же они, как муж и жена жили?» — «Ха-ха-ха. Юморист вы, Леонид Ильич. Как муж и жена! Сидят на террасе, чай пьют. Наша бабка у них спрашивает: “Вы, видать, некрещеные”. Говорят, да. Этот Игорь типа грузина, то ли армяшка какой. Глазищи круглые, так и зыркает. Мы с ним водку пили. Они пришли дачу снимать и говорят: “А как вас, хозяин, звать?” А я говорю: “А Сашка”. А они: “Ну, Сашка как-то неудобно”. — “Ну тогда Шуркою зовите”, — смеюсь. Так и стали жить. В магазин ходят. Намедни купили арбуз».

Окна террасы открыты. Я рисую акварелью. Под террасой пруд синий посверкивает. В пруду плавают презервативы и дохлые рыбешки. Я сажусь на деревянные влажные ступени у самой воды, изумительные зеленые ветки свешиваются в воду. Цветет черемуха, или уже отцвела. Цветет желтыми цветами чистотел, или уже отцвел. На живой воде солнечные блики, или это лед. Подплывает маленькая серая рыбка — или она уже сдохла, отравленная заводскими водами. А вода все сверкает, так тепло, и солнечно, и тенисто, так изумительно вечереюще, прохлаждающе, тающе, плавающе и летающе. Я плаваю вдоль берега в зеленоватой мутной воде. Страшно много ряски, но это так удобно — вылезешь из воды и тут же дома и, мокрая, вытираешься у себя на террасе. В большой комнате под образами даже днем горит лампадка. Желтющая, совсем высохшая старушка подходит к нашему крыльцу, расставляет ноги и писает прямо в землю. Вот она стоит, писает. Ты что, не видишь ее? Девяностолетняя бабушка, бывшая служанка баронессы Остен-Бакен. Где баронесса? Нет ее. Где ее Остен-Бакен? Нет его. Где ласковая переделкинская старушка? Нет ее. Где коллега-литератор Даниенбург? Нет его. Где Леонид Ильич Брежнев? Нет его. Где Юрий Владимирович Андропов? Нет его. Где Константин Устинович Черненко? Нет его. А кто же есть? Горбачев — молодой, лысый, с пятном на лбу, подающий надежды.

Я сижу у воды. У самой воды. Подплывает лодка. С Леонидом Ильичом и Александром Трофимовичем. Они выгружают из лодки свежих трепещущих голавлей, весело отфыркиваясь, вытаскивают удочки. Леонид Ильич без пиджака, в модной рубашке с короткими рукавами. Вежливо подмигивает мне.

«Ну как, Михална (Моисеевна)? Пошли, примем по стопочке? Где твой Ричардыч-то? Неужто на работе? Вот сердешный. Целыми днями на сейсмостанции! Все землетрясения да тайфуны, все циклоны да ураганы». Эх, Игорь сердешный. Да что вы, товарищи, вот он. Мы идем с вами и Пашку с собой берем. В гости к Сашке на ту половину. Ба! А в гостях-то кто! Борис Леонидыч Пастернак, Евгений Александрович Евтушенко, Валентин Петрович Катаев, Дмитрий Дмитрич Шостакович, Валентин Дмитриевич Берестов, Эмма Эфроимовна Мошковская, Агния Львовна Барто, Константин Устинович Черненко, Александр Трофимович Твардовский, Александр Сергеевич Пушкин, Михаил Юрич Лермонтов — полна комната гостей. Гости пьют водочку, закусывают селедочкой. Среди стола — парные огурчики. На сковородках жарятся голавли. Леонид Ильич, распаренный, довольный, обмахивается платком. Тянется к гитаре. Снимает со стены. Нежно, властно проводит по струнам. Пятиструнка издает нежный стон. Гости вздыхают, чокаются. «Выпьем, — предлагает Дмитрий Дмитриевич. — Выпьем за наш народ, нашу партию. За цветущие наши поля, за широкие наши равнины». — Все поддерживают, шумно чокаются, закусывают парным огурчиком.

Вилками едят жирных голавлей. «Вкуснотища!» — говорит Агния Львовна Борису Леонидычу. «Да», — говорит Борис Леонидыч.

Где дом с простою злой собачкой?

Где с огородом сорный сад,

Где наш хозяин Шурка с тачкой

Ходил под мухой, жизни рад?

Я, Борис Леонидыч Пастернак, светоч поэзии русской. Я жил в большом коричневом доме — перед окнами березы, за березами кусты, за кустами гора, на горе церковь.

Прощай, лазурь Преображенская

И золото святого Спаса,

Смягчи последней лаской женскою

Мне горечь рокового часа.

Я сочинил много хороших стихотворений. Я написал несколько романов: «Смерть в табакерке», «Кусты и души», «Рояль», «Сегодняшнее и сны», «Одурь». Это мои романы. Циклы стихов: «Сумерки», «Зарево сердца», «Алеют снега», «Сирокко», «Блеющие оркестры», «Блюющий солдат», «Блажен, кто верует», «Блок», «Цикады и я», «Цикорий», «Цитрусовые», «Циммерман и К°», «Асфальт под ногою», «Нерукотворное», «Белые следы», «Узкоплечье», «Безумство и рукопожатье», «Бледность — не порок», «Береза в сладостном тумане», «Бердичев», «Пегий олень», «Пижмы и фижмы», «Афоризмы», «Мои университеты». Стихотворения: