Генрих Худяков, Бахчинян и Лимонов в Америке. Дима Савицкий, Кира Сапгир и Стацинский в Париже. Олег Кудряшов, Саша Пятигорский и Саша Некрич в Англии. Сам Витя вот уже четыре года как живет в Праге, а я все прозябаю в Москве в роли популярной детской писательницы, любимого автора малышей и их восторженных мамаш. Роберт давным-давно написал книгу о России и прославился, жена его Хана занимается тем, что освобождает уголовных преступников, их дочь выросла, наш сын тоже. Моему ребенку на днях стукнуло 19 лет.

Нырнем-ка снова в воду поглубже. Светло-зеленая с пузырьками, она становится мутноватой, грязно-молочной, приобретает оттенок бурой глины, то ли смешанной с илом, то ли сама уже ил, водоросли, камни, песок, ржавые консервные банки, красные от ржавчины остовы железных коек бывших времен, развалившихся в воде примусов, превращенных в сырой порошок глиняных пупсов, а вот и кусочки сармановского зеркала, битые стеклышки, тусклые и матовые. Не поглядеться в них более Витеньке Сарманову, не послюнявить губки о свое отражение, не причесать золотой вихор Яков Денисычу пластмассовой залихватской гребенкою, нет более ни гребенки, ни вихра, ни самого Якова Денисыча. Помер Яков Денисыч от рака несколько лет назад, перед смертью звонил моему дяде Лозику на Бауманскую, прощался. Стал Сережа Сарманов Сергей Яковлевичем, зав. отдела строительства ЦНИИ Москгорпромбрапрох. Стал Витенька Сарманов Виктор Яковлевичем, раздобрел, как батюшка, дважды женат, трижды подловат, рожа наглая, обветренная, на горшке больше не сидит, а помещается на стульчаке собственного туалета в собственной двухкомнатной квартире, читает, сидя на унитазе, журнал «Крокодил», самодовольно ржет, пердит и кричит через дверь жене: «Мариночка, ты только послушай! Вот хохма-то! Один англичанин сказал другому…» Сердитая Мариночка грохочет в кухне чайником, печет в духовке баранью ногу, завернув ее в фольгу, дети Борис, Яков и Варенька крутятся тут же, одновременно похожие на Яков Денисыча, Марь Иванну, Сережку и Витьку, неотъемлемых персонажей моей жизни. Виктор Яковлевич выходит из туалета, застегнув ширинку, солидно моет душистым мылом руки, идет на кухню, щиплет за задницу жену и гулко и сладострастно, будто свадебный голубь, булькает на ухо своей жене: «Ах, ты мой Муськин, ах, ты мой карапуськин! Ах, ты бл… любимушка моя!», понятия не имея о том, как все повторяется в этом мире, о том, что бывшее один раз повторится сотни, тысячи раз, и не вспоминая, и даже не зная о сладострастных купаниях-окунаниях его отцом Яковом Денисычем Сармановым своей жены в бауманскую ванну. Вон в ванной плавает заспиртованная нога Гитлера, сухая, в выцветшем галифе, с двумя ярко-красными лампасами, со стальной шпорой в виде свастики на рыжем потрескавшемся сапоге. Частенько мы играли этой ногой, дули в нее, как в трубу, прикладывали к себе и ходили так по квартире, как на протезе, отгибая правую ногу в разношенном домашнем тапочке. Мы скребли металлической шпорой известковую стенку, вбивали в ногу гвозди, пытались содрать с нее сапог, чтобы убедиться в том, что у Гитлера на ноге тоже были пальцы, как у всех людей, — и мы видели эти пальцы, их было семь, темно-коричневых, как засушенные опята, совершенно твердых, приятных на ощупь. Мы без конца пересчитывали их, щелкали ногтями, пробовали на зуб, пока дядя Лозик не отнял у нас ногу и не спрятал ее в ящик со спиртом, чтобы передать Музею Великой Отечественной войны. Долго эта нога снилась мне по ночам, полусогнутая, бравая, вражеская: она расхаживала по Бауманской, прихрамывая, раскачиваясь и брякая шпорой.

Эксгибиционисты. Эксгибиционистами мое детство и юность усеяны так же густо, как волосы послевоенного ребенка вшами и гнидами. Почему мне так всю жизнь везло на этих странных представителей рода человеческого? Казалось, за каждым углом меня ждал жадный, полуприкрытый взор этих вечно несытых существ. Молодые и старые, здоровые и калеки, они через равные промежутки времени вторгались в мою жизнь и наполняли ее очередной временной вонью, расползающейся не сразу, а то и сгустившейся где-то навсегда в одном из тайных, плохо проветриваемых отсеков моего сердца. Встреча с первым произошла на Бауманской, все на той же злополучной шкодливой Бауманской, на лестничной площадке между первым и вторым этажами. Я как ни в чем не бывало поднималась по полутемной лестнице и увидела у перил спиной стоящего ко мне человека. Мне стало страшновато, что там стоит какой-то дядька, и я даже заколебалась, проходить ли мне мимо него или повернуть обратно, как вдруг он сам повернулся ко мне, и я увидела, что брюки его расстегнуты и из них вываливается огромный толстый член. Я бросилась бежать, но он в два прыжка догнал меня, схватил за руку и сказал: «Ну что ты испугалась, дурочка. Ничего особенного. Я тебе не сделаю ничего плохого». Я вырвалась и убежала к себе наверх, но мое сердце бешено колотилось. Мне открыли, и, бросившись в ванную, я долго терла ку-скола мыла руки под струей воды, вспоминая тошнотворно-липкую ладонь этого веселого, упитанного субъекта. В следующий раз мы с матерью пошли в галантерею, помещавшуюся в нашем доме возле самого подъезда. Мы с матерью протолкались к прилавкам и принялись разглядывать всякого рода пуговицы, заколки, кнопки и застежки-молнии, руки я отвела назад, и вдруг мне в руку ткнулось что-то теплое и мокрое. Я инстинктивно сжала пальцы и обернулась. Надо мной склонилось сероватое худосочное лицо с закрытыми глазами. Странно заплетающимся языком он спросил меня: «Скажите, пожалуйста, сколько стоят две заколки?» Я ничего не поняла. Мне только страстно захотелось также броситься домой, что я и сделала, и дома я еще дольше, чем в первый раз, яростно мыла руки под краном, содрогаясь от омерзения, непонятности, обиды. С тех пор я встречала их всюду: в будках телефонов-автоматов, в московских перелесках, в трамваях, в булочных-кондитерских и прочих самых прозаических и обыкновенных местах. Как-то раз мы с моей дальней родственницей Наташкой Любомиловой шли по лесной дороге к нам на дачу во Фрязино. Дорога пролегала от Ивановского озера до наших садовых участков через цветущий весенний лес. Идти было весело. Прекрасный лесной воздух, напоенный ароматом распустившихся цветов, голубое небо с легкими белыми облаками, прозрачная лужица воды на песке дороги. Справа мохнатые черно-зеленые елки, слева цветущие кустарники, перемежающиеся яркими зелеными лужками. Мы громко пели. И вдруг прямо посреди очередной зеленой лужайки в густой траве, в шагах десяти-пятнадцати от дороги мы увидели развалившегося кверху пузом здоровенного детину, благодушно обратившего в нашу сторону большое розовое лицо и лукаво поигрывающего своим коротким полудетским членом: он эдак весело подкидывал его ладошкой и ласково улыбался нам. Белая майка на его брюхе была оттянута к соскам, под ней лоснилась ярко-малиновая гора живота. Сделав вид, что мы ничего не заметили, мы прошли мимо, взявшись за руки и распевая высокими чистыми голосами:

Взвейтесь кострами, синие ночи!

Мы пионеры — дети рабочих.

Близится эра светлых годов.

Клич пионера «Всегда будь готов!»

Нечего и говорить о том, что всю остальную дорогу уже мы неслись как бешеные, подгоняемые раздутым розовым видением среди ослепительного весеннего дня.

Другое подмосковное место. Пыльный жидкий лесок, корты для пинг-понга, огороженные крупноячеистой железной сеткой. Мы с подругой Ленкой режемся в пинг-понг. Лена пропускает мой, с силой пущенный шарик, он летит в угол пыльного корта, туда, откуда толпой вылезают крапива и одуванчики. Лена бежит за ним, поднимает шарик, выпрямляется, глядит за проволочную сетку. Она застывает на месте. «Ну чего же ты не идешь, Лен? Давай сюда шарик». Она не двигается. Только одной рукой почему-то странно обмахивает другую, как будто счищает с нее пыль. На руки при этом она не смотрит, ее взгляд прикован к чему-то за сеткой. Я подбежала к ней. Там, куда смотрела Лена, расплывалось странных очертаний белесое пятно. «Что это?» — толкнула я подругу. Лена молчала, ее зрачки застыли в одной точке, правая рука машинально счищала что-то с левой. Как ни манил меня пинг-понг, пришлось мне поневоле приглядеться. Странная была картина. И вдруг у меня зашевелились волосы на голове. Я поняла, что это расплывшееся огромное пятно напоминает мне перевернутое человеческое лицо. Кроме того, я увидела еще нечто куда более странное.

— Ленка, что это? — испуганно шепнула я. Подруга молчала.

Вдруг она пронзительно взвизгнула и бросилась бежать. Я помчалась за ней. Мы выскочили из проволочной дверцы и помчались по тропинке, петляющей между соснами. За нами кто-то бежал. Я мчалась так, как я никогда до того не бегала в жизни. Я задыхалась. И все время слышала за спиной топот. Мы бежали с Леной почти вровень. Вдруг она споткнулась об узловатый сосновый корень и упала.

Я услышала за спиной чудовищный крик: «Аааааа!», но не остановилась. Я позорно кинула бедную подругу. Ее отчаянные захлебывающиеся крики еще некоторое время доносились до меня. Топот за моей спиной прекратился, но я бежала, не оглядываясь, до самой дачи. На следующее утро Лена пришла ко мне такая же, как всегда. Белые носочки с синей полосочкой, красные сандалии, синяя клетчатая юбка, жидкий свитерок, туго заплетенная косичка. «Ну?» — спросила я. «Что ну?» — сказала она, пожав плечами и недовольно нахмурясь.

Однажды я отвела своего малолетнего сына в детский садик, который находился в лесу, на окраине Москвы. Я проходила мимо еловых сумерек и вдруг услышала характерное потрескивание. Там, в шагах пяти от меня, в сразу начинающемся лесу гнездился субъект с синими старческими глазами и розовыми прожилками на щеках. Загадочно и просительно заглядывая мне в лицо, он витиевато покручивал в правой руке свой длинный опознавательный знак.

— Ах ты мудак! — сказала я бодро. — Ща как милицию вызову!

— Иди, иди, — сказал он, не сводя с меня тревожного синего взгляда.

— Хоть бы постыдился! — сказала я.

— Дура, — сказал он.

— Ща как дам, мурло ты эдакое!

— Дура, дура, дура! — крикнул он и, пригнувшись, на полусогнутых ногах побежал, натыкаясь на влажные от дождя кусты.

Или еще раз, в отрочестве моем человек, идущий мимо кучки женщин и детей с лыжами (я была в этой кучке), — он просто прошел себе, и больше ничего. Но на меня вдруг пахнуло какой-то ядовитой резкой вонью. Я даже оглянулась: странно, человек как человек, не грязный, одет обычно, и только когда мы с матерью катились на лыжах по искрящемуся белому, ослепительному склону, я снова увидала его — скорчившегося под раскидистой заснеженной веткой, посинелого от холода, дрожащего, с невзрачным вялым членом в красной ладошке.