– Мы мирные люди, даже я больше румын, чем ты, мэтушэ. А болгары тут, потому что от войны бегут.

– Войны?!

– Турецкой войны. Мускали с турками воевать начали, а болгары к ним бегут.

– Честных людей не смеши, нет никакой войны. Расскажи тоже, мускали и турки, я тридцать лет тут живу, не видела живого мускаля.

– Вот тупая баба!
– заорал Кэтэлин (монахи шарахнулись от него, а женщина так и осталась стоять).
– Тупая ворона, кто тебя спрашивает, есть война или нет войны! Вынеси нам еды, пока я твой дом не разнёс!

Она посмотрела не него снизу вверх чёрным куриным глазом, плюнула под ноги и ушла в дом. Через минуту вышла, неся на тряпице полкруга мамалыги и брынзу.

– Благослови тебя Христос, мамаша, - смиренно произносит Кэтэлин.
– А что за сёла там, впереди?

– Албешты там. А за ними Трей Плопь.

– Живи до ста лет. Эй, послушай, ты коня какого-нибудь не продаёшь?

Женщина пожала плечами и вновь удалилась. Больше она не выходила. Гайдук подождал её несколько минут и повернулся к монахам, стоящим недвижно и боящимся издать звук, как на незнакомом служении.

– Пошли, - сказал он по-болгарски, передавая большеглазой узелок с мамалыгой.
– Сейчас поторопимся, завтра уже будете у мускалей.

Съели мамалыгу - на вкус, как мокрый песок. После ужина дети с отцом Василием начали дружно молиться, и Кэтэлин отошёл, чтобы не бубнили под ухом. Кто это вздумал давать коням прозвища, - думал он. Отвязал от седла мешки и пересыпал всё золото в один, дивясь, почему не сделал этого раньше.

17.

– Не лиши нас и Небеснаго Твоего Царствия, но яко посреде учеников Твоих пришел еси... Это ещё что у тебя такое, Иван?

– Болит страсть. Помру, наверное.

– Иван! В руке у тебя что?

Степь; вдалеке холмы и тёмный лес; у догорающего костра сидят монахи (с непокрытыми головами, в лохмотьях, с отрывающимися подошвами башмаков) и радостно облизывают ложки - первая настоящая пища за день. Над всеми ними опрокинут чёрно-синий свод, буреющий к горизонту, и в нём нечто, невидимое глазу, но знаешь, что есть тайная жизнь и там, так что спросишь: Господи, что за бездною сей?
– такая же степь.

– Не моё, батюшка, истинный крест, держу только.

– Да что за напасть, - отец Василий крепко взял Ивана за здоровую руку и разжал ему пальцы.
– Это что?
– он поднял с ладони мальчика блестящий осколок.
– Зачем тебе железка?

– Не моё, батюшка.

– Иван, - строго сказал священник.
– Не юли, - (костёр полыхнул особенно ярко, и золотой огонь сошёл на мгновение в руку настоятеля).
– Ах вот оно что, - отец Василий поднёс гладкий кусок металла к лицу.
– Зеркальце, значит, припрятал.

– Не...

– И давно оно у тебя?

– Минутку всего... Сергий дал подержать, пока он ходит.

– А Сергию на что?

– А он...
– Иван замялся, но, решив, что скорую смерть лучше принять честным человеком, выдал, - Машке хотел подарить.

– Машке, - медленно проговорил отец Василий.
– Невесте Христовой. Монах дарит зеркало. Мария...
– он нацелился пальцем на одну из девочек.

– Не эта Машка, - хныкнул Иван.
– Это Машка-голая, а он Машке-рыжей хотел.

– Голая?!

– Ну, рука у неё голая.

Отец Василий размахнулся и зашвырнул зеркало далеко в траву; сверкнул отражённый костёр. Обе Марии - двенадцати и тринадцати лет - громко вздохнули.

– Где Сергий?

– Не ведаю, батюшка, истинный крест.

– По нужде отошёл, - сообщил кто-то из темноты.

Беззвучную смерть принял Сергий за десять минут до того, как отец Василий его увидел. Упал на мягкие травяные кочки. Никто и не заметил его в темноте. Тело положили у костра, перевернули: на затылке, у левого уха круглое чёрное отверстие с хвостиком крови, исчезающим под воротничком.

Кэтэлин сунул в дыру мизинец, сморщился и вытер руку о штаны.

– Пуля, - сказал он.

– Никто не стрелял.

– Стреляли, - сказал Кэтэлин.

18.

Кто-то слышал выстрел? Ты, батюшка? Ты? Окь булбукато? (он берёт большеглазую за подбородок и заглядывает в жуткие тёмно-синие глаза, странно уверенный, что сейчас она скажет что-то важное; но она молчит). Кто будет кричать, - сверну шею. Сидеть, я сказал. Как убили заику? Я тебя спрашиваю, как - убили - заику? Неправильно. Нет, парень. Его убили тихо. Ти-хо. Я ничего не слышал. Как убили этого засранца? В точку. Что это значит? Думай, батюшка. Точно, издалека. Но знаешь что, я долго живу и я знаю, что если в кого прилетает пуля, то где-то далеко слышно "пык!" - выстрел. Как далеко его слышно? Ну и я не знаю, но по степи очень далеко. А вот чтобы два раза одна и та же сволочь стреляла так, чтобы ни шороха, о таком я не слыхал. Костёр оставь, я сказал! Что за пустая твоя голова. Оставь костёр. Не знаю, как сволочь нас видит, и где она сидит, но она могла десять раз убить любого из нас, но она ждала. А потом стреляла сразу в голову. Ты понимаешь, где она сидит? Может быть, на том холме. Может, дальше. Так, что отсюда выстрел не слыхать. Но она идёт за нами от той фынтыны досюда. И видит костёр. И когда засранец встал - сволочь его увидела перед костром и убила, как белочку. (Он подталкивает детей к повозке, расставляет руки и не даёт расступиться; так сгоняют овец).