(Отличный набор тем для обсуждения — вот о чем мне следовало бы подумать. Потом можно перейти к Мукору.)

Полная тишина.

Неуверенно, чуть не заикаясь, я спрашиваю:

— Скажите честно, неужели вы никогда с замиранием сердца не следили за бегом наперегонки двух капель по ободку тарелки — вот как здесь, на той, что у меня в руках?

Беспорядочное движение в ответ; постепенно они сбиваются в плотную кучу — ни дать ни взять стадо скотины перед грозой.

Голос Стефани:

— Марсия, то, о чем ты говорила, отличный повод для размышлений. В следующий раз, когда увидимся, обязательно нужно будет обсудить это.

— Да, а на сегодня, пожалуй, хватит. Мне, кстати, уже пора, — сообщает Гризельда и оглядывается в поисках пальто.

Остальные стройной колонной маршируют вслед за нею.

— Спасибо за кофе, Марсия, — добавляет кто-то. — И отдельно — за лепешки. Если, когда будет моя очередь, мне удастся приготовить что-нибудь хотя бы напоминающее их по вкусу, я буду считать, что мне крупно повезло.

— Особая благодарность за интереснейшую демонстрацию технологии мытья посуды.

Даже не хихикая, все согласно кивают.

Уже в дверях я спрашиваю у Розмари:

— Ну как — напишешь обо мне в своей книге?

Розмари в явном замешательстве.

— Понимаешь, — она пытается что-то объяснить мне, — книги пишутся не совсем так. Никакой писатель не станет просто так переносить людей из реальной жизни на страницы своего произведения. У кого-то из знакомых берется какой-нибудь характерный жест, у другого заимствуется манера говорить, а черты лица вообще могут составляться из портретов нескольких человек. Это так — в общих чертах. В любом случае образ получается составной, и в любом из персонажей всегда есть многое от самого автора. Потом, по мере развития сюжета, герои начинают вести себя как вполне самостоятельные люди; каждый — с собственной индивидуальностью. Так что любой персонаж — это плод творческого вымысла, подчас — всего лишь порождение воображения писателя.

Врет она все! Я-то видела, как она следила за мной все утро, мысленно записывая каждое мое слово и каждое действие.

Но вот все ушли, и я снова одна. Одна — то есть с Мукором.

Ушли — ну и скатертью дорожка. Меня трясет от злости. Я врываюсь в кухню, как паровоз с перегретым котлом. Посуда еще не домыта. Любой нормальный человек оставляет «на закуску» кастрюли и сковородки. Сегодня меня ждет настоящий кошмар в виде кастрюли с толстым слоем пригоревшего рисового пудинга на дне, залитым со вчерашнего вечера холодной жирной водой. Самое главное в гневе — найти ему подходящий выход, подыскать полезное применение. Сегодня я знаю, как это сделать: я обрушу свой гнев на эту кастрюлю. Мытье посуды — это бой, это сражение, это война.

Черная неровная корка на дне напоминает мне горные леса зимой во время войны. Например — Арденны в 1944 году. Слой жирной воды — густой туман, укутавший горы, туман, под прикрытием которого немецкие войска тайно подходят к позициям союзников. Отвратительное кольцо на стенках кастрюли — там, где была верхняя кромка слоя риса, которому как раз ни в коем случае нельзя было давать закипать, — может обозначать нижний край плотной облачности.

Я поудобнее ставлю кастрюлю перед собой — так штабной офицер раскладывает карту. Посмотрим ка, что это за лес. Он, кстати, вполне может сойти и за джунгли Юго-Восточной Азии, и тогда моему моющему средству предстоит исполнить роль дефолианта, которым американцы поливали вьетнамские леса. Но нет — это была бесславная, несправедливая война. Первая мысль всегда самая правильная. Арденны так Арденны. Союзники были застигнуты контрнаступлением немцев врасплох, как я оказалась застигнутой врасплох внезапно и бурно закипевшим рисом. И им, и мне теперь придется отбиваться. Пригоревший рис на дне кастрюли отлично подходит на роль леса — обгоревшие дубы, вывороченные взрывами деревья поменьше, завалы столь же легко он предстает в образе немецких частей, тайком пробирающихся по спасительному для них маскирующему лесу. Те кусочки, где сохранилось немного белого риса, пусть будут высокогорными районами, где долгие проливные дожди еще не смыли выпавший за зиму снег.

В центре дна есть кусочек, залитый жиром, но без пригоревшего риса. Пусть это будет Бастонь. Генерал Маколифф со своей Десятой армейской бригадой обороняет Бастонь, держится из последних сил против превосходящих сил немцев. Я — вместе с Третьим армейским корпусом генерала Паттона переброшена из Саара на прорыв кольца вокруг Бастони. По-моему, Паттон во многом дамский генерал: револьвер с рукояткой, инкрустированной слоновой костью, скаковые лошади, импульсивность и некоторая презрительная небрежность, да к тому же — его непоколебимая уверенность в том что где бы то ни было — в песках Туниса, на пыльных склонах сицилийских гор или здесь, в Арденнах, — его ребята как-нибудь да выкрутятся, одолев противника если не силой, то умом и хитростью. На грязь, пыль и мелочно-пунктуальное наведение порядка у него просто не было времени. Нет, я, конечно, не была знакома с Паттоном лично, он умер в конце войны.

Это может показаться полной глупостью, боюсь, что так оно и выглядит со стороны. Но между прочим, я сторонница того, что в одном из журналов было названо «ролевым моделированием». Там, правда, шла речь о ролевых играх в поп-звезд и известных топ-моделей, а мне нравится играть в тех людей, о которых я читала еще в школе:

— в юношу из Спарты, которому враги засунули под тунику голодную лису. Лиса прогрызла ему внутренности, но он не только не жаловался на боль, но и не терял сознания до самой смерти;

— в сэра Филиппа Сиднея, благородно почившего навеки в Цутфене;

— в капитана Оутса, который, уже будучи при смерти, из последних сил скрытно уполз прочь от палатки Скотта, чтобы товарищам по экспедиции хватило еды на несколько лишних дней;

— и, разумеется, в Т. И. Лоуренса с его спичками.

Чтобы продраться сквозь толщу очередного рабочего дня, мне необходимы эти люди. Их героические подвиги вдохновляют меня, когда я падаю духом, их пример придает мне сил. Вот и сейчас генерал Паттон помогает мне накопить злости и выплеснуть накопленное на противника. Ширли Конран оказалась бессильна, а генералу Паттону удалось поддержать меня. Что же касается кастрюли, которую я представляю себе как поле боя, то разве генералы не поступают так же в реальной жизни? Судя по тому, что мне о них рассказывали, они только и заняты тем, что, напившись как свиньи, сидят в офицерских столовых и, обозначив на столе русла рек пальцем, смоченным вином, форсируют эти водные преграды солонками, представляя, что это танковые батальоны. По крайней мере, моя реконструкция сражения будет хоть чем-то реально полезна.