Слава Богу, что я успела принять ванну, и сейчас — мокрая, но более или менее чистая — стою на стерильном полу, на который с меня падают редкие капли; глядя на меня, Женщина улыбается. (Я убеждена, что эта картина на редкость удачна. Еще одно тому доказательство — неотступно следящие за мной глаза хозяйки дома.) Я должна рассказать ей все о себе. Настало время исповедаться и очиститься.

И я рассказываю. Рассказываю о том, какие сложности подстерегают меня при застилании постели, о моих археологических находках и разговорах с отцом Тейяром и с Леонардо да Винчи, о низком интеллектуальном уровне «кофейных» подружек и о том, как сломался мой пылесос. Главное — ничего не пропустить. Отдельно я рассказываю о безнадежной — в одиночку — борьбе с Мукором. Можно спать с другим человеком, можно делить с ним стол, жить под одной крышей, но работа по дому всегда делается в одиночестве. Я страшно одинока.

Я выкладываю о себе все без утайки, но моя исповедь — лишь прелюдия к суровому допросу. Я требую от Дамы ответа. Кто я? Почему я стала одной из избранных? Я не могу делать выпавшую на мою долю работу, не задумываясь о ней. Сколько вопросов я задала себе, стоя над раковиной с грязной посудой! Во-первых, удивительно, что я оказалась именно такой домохозяйкой, какая я есть. Во-вторых, если я не одна такая, то почему никто меня не ищет? Почему так получается, что я оказалась единственной домохозяйкой, которой открылась угроза Мукора и его легионов мусора? Почему именно я?

Ты молчишь, моя госпожа. Дай же мне ответы. Почему получается так, что весь мир вращается вокруг меня? Почему солнце следует за мной повсюду, куда бы я ни пошла? Почему близкие предметы так велики, а далекие малы? Почему так случилось, что облака, стены, даже частицы пыли говорят со мной и только со мной? Видения посещают поэтов и художников, но что-то я не припомню, чтобы когда-либо в истории озарение снисходило на домохозяйку. Я не могу избавиться от своих видений, я ощущаю себя избранной, но в то же время мне не отделаться от мысли, что эти видения даны мне в наказание. Избавь меня от них или, по крайней мере, объясни их!

Бразильская больница, мытье посуды, выслеживание невидимого зверя в кукурузном поле — одно следует за другим, и я никак не могу уследить, в чем смысл, в чем предназначение череды этих событий. Бесполезно — просто одна картина сменяет другую, бесконечно — как бесконечна работа по дому. После сегодняшней грязной посуды будет посуда завтрашняя. Ее тоже нужно будет помыть и вытереть. Домашние дела сродни покраске Форт — Бриджа. Пока успеваешь дойти до конца, выясняется, что пора начинать красить сначала. И все же высказав все это, я вдруг начинаю осознавать: все, что я делаю, имеет смысл. Некий большой таинственный Смысл. Я чувствую, что мне это подсказывает, но не вижу. Вытирая пыль и подметая, я знаю, что за мной наблюдают невидимые зрители. Многочисленные, но невидимые зрители следуют за мной по всему дому, наблюдают за моей работой и впитывают мои мысли — слово за словом, образ за образом. Ради этих невидимых зрителей я, наверное, и продолжаю этот непрерывный мысленный монолог. Дабы они всё поняли, мне приходится мыслить ясно и четко. Я представляю себе эту незримую публику в виде мух на стене, тысяч и тысяч мух, так плотно облепивших стену, что некоторые сидят друг на дружке. Так много крылышек и усиков, что почти слышно, как они подергиваются. (Кстати, изготовленные промышленным способом и широко продаваемые инсектициды не очень эффективны против обычной комнатной мухи, которая быстро приобретает иммунитет против подобной продукции. Личная гигиена и постоянное тщательное поддержание чистоты в доме — лучшая защита от этих вредных насекомых. Мухи обладают на редкость омерзительными повадками. С ужасающей неразборчивостью они с огромным аппетитом пожирают как нашу еду, так и наши экскременты, преспокойно пачкая лапки и в том, и в другом.) Впрочем, все это просто к слову пришлось, и о мухах я упоминаю лишь для сравнения и ради пущей яркости описания. На самом деле моих невидимых зрителей я представляю себе больше похожими на людей, чем на комнатных мух.

Но почему эти незримые существа наблюдают за мной — и только за мной? Почему слушают? Ну почему я вечно оказываюсь в центре внимания?

Холст плотно загрунтован — от кромки до кромки; сам же красочный слой нанесен так тщательно, что отдельные мазки можно разглядеть только под микроскопом. Тем не менее общий замысел художника далеко не ясен. Петер Де Хох упорно трудится над «Женщиной, чистящей яблоки». Картина является — точнее, являлась — этюдом в свете, то есть в управляемых модуляциях пигмента. Свет исходит от окна высоко над левым плечом женщины. Желтый на плотно освинцованной оконной раме, он по мановению кисти художника становится голубовато-белым на противоположной стене, где отражается освинцованный световой узор. Свет падает на высокий выпуклый лоб женщины, на сверкающее серебро острого ножа у нее в руке, на тускло поблескивающую золотую вазу у ног. Там же, где свет выделяет участки позолоченной лепнины вокруг камина, его особая насыщенность подчеркивается крохотными мазками белил. Чем дальше от окна — тем сумрачнее краски освещаемого им помещения. Но тлеющие под кипящим котлом угли создают второй источник освещения в кухне. Это алое свечение растекается по полированному, почти зеркальному полу. О существовании кочерги рядом с аккуратной кучкой угля можно догадаться только по сплетению серебристых полосок.

Безусловно, это упражнение на владение техникой передачи застывшего мгновения. День клонится к вечеру. На это мгновение дом предоставлен в полное распоряжение матери и ребенка. Скоро вернутся мужчины, но в этот миг женщина царит в своем домашнем окружении. В этом мрачном пространстве картины, в этой умозрительной таинственности Де Хох уловил тайну домоводства и ее передачу из поколения в поколение. Рука матери вверху и дочери внизу соединены полоской отбросов; яблочная кожура падает с ножа в нетерпеливо протянутую руку ребенка. Сколько мазков кисти нужно, чтобы сотворить кусочек яблочной кожицы? Каждый мазок символизирует единицу восприятия, и, возможно, благодаря работе над яблочной кожицей Де Хоху кажется, будто он вытягивает из себя восприятие бесконечной цепью, как больной тащит у себя изо рта явно бесконечного солитера.

Воссоздание «Женщины, чистящей яблоки» такой, какой она была когда-то, вылилось бы в простое упражнение в ностальгии. Это Де Хоха не интересует. Его одноволосковая кисточка уже запечатлела ризоматическое распространение кракелюра, который поразил через столетия состарившийся холст, и пылинки, коих наверняка не было в подлинном голландском интерьере — они попали на холст, когда его фотографировали. А кроме того, для придания дополнительного блеска подлинному делфтскому свету предвечерья Де Хох нагло наводит на свою современную картину фальшивый глянец, создавая подделку под механическую репродукцию. А сейчас он занят зеркалом над головой женщины. Половина зеркала освещена прямыми лучами солнца. До сих пор в обеих половинах, светлой и темной, отражались лишь голые стены, но вот ухмыляющийся художник одноволосковой кисточкой вписывает в затененную половину зеркала крошечную фигурку, столь крошечную, что она похожа на маленьких зверюшек, которых он видел под микроскопом Корнелиуса Ван Левенгука. Да и самому Де Хоху, чтобы изобразить фигурку, приходится пользоваться увеличительным стеклом. Рядом с фигуркой тут же появляется ящичек с набором линз, а потом, изображенные с такой же педантичностью, — мольберт и муштабель. В тени зеркала он вписывает крошечного Де Хоха.

Дальше — еще сложнее: художник видит, что Женщина с яблоками не больше кисти его руки. Она отлично смотрится и легко просчитывается, оказавшись на фоне сходящейся в перспективе сетки координат плиток пола. Теперь остается решить задачу: какого размера должна быть Марсия? Сама Марсия стоит перед картиной у себя в гостиной как раз на полпути между полотном и его творцом. Надо изобразить двух Марсий. Первая, та, что в гостиной, будет значительно больше Женщины с ее яблоками. Нужно будет обязательно передать скопления пыли, уже образовавшиеся у нее на лопатках и ягодицах. (Марсия, разумеется, по-прежнему голая и еще не совсем высохла.) Но должно быть видно ее лицо — его художник уменьшит и поместит в зеркале. Оно получится крошечным, но все же значительно больше, чем его собственное.