Я устремляю взгляд на стену, и тут меня охватывает паника: оказывается, я смотрю на стену сквозь Леонардо. Его улыбка — не что иное, как трещина в штукатурке (там, где раньше был арктический ландшафт). Его редкие, торчащие во все стороны седые волосы — всего лишь сеть белых прожилок на зеленом фоне стены. Но источник моего страха кроется не в этом: оказавшись в ванне одна, я с ужасом понимаю, что тонкие белесые прожилки на стене, на которые неотрывно устремлен мой взгляд, представляют собой колонии белой плесени; выше, под оконной рамой, я замечаю пятно черного грибка и наконец, посреди всего этого вижу Мукора. Склизкий комок зыбится и шипит.

Мукор. А вот и я. Как видишь, мы снова встретились. Сама виновата, я не смог больше сдерживаться. Ты меня так возбудила там, в холле. Ну, давай же: добавь воды в ванну, и я спущусь к тебе, сольюсь с тобой.

Я с ужасом мотаю головой, пытаясь стряхнуть с себя это наваждение. Несомненно, у Мукора есть на уме своя чудовищная версия эпизода из «Отныне и во веки веков». Пока вокруг нас будет рассыпаться пеной и брызгами прибой, чудовище посеет во мне свои споры. Его семя проникнет в мое чрево, мое тело станет местом жизни и бесконечного размножения его бесчисленного потомства — отростков, ответвлений, отпочкований. Паразитируя во мне, они будут расти и расти до тех пор, пока мое прекрасное ныне тело не станет походить на шампиньонную ферму.

Я вскрикиваю.

Мукор тянет ко мне свои волокнистые щупальца и продолжает шипеть:

Мукор. Вот что бывает с теми, у кого грязные мысли.

Я. Откуда тебе это знать? Ты же бесполое создание!

Мукор. ( вкрадчиво). Как раз наоборот: я — тварь двуполая. Истинный бисексуал. Микология — наука о грибах — есть всего лишь отрасль демонологии. Каждый чертенок, каждый дьявольски крохотный грибок бисексуален. Он — инкуб, когда ему хочется… э-э… инкубировать, и суккуб — дьявол в женском обличье, — когда ему требуется… ну скажем, суккубировать.

Мысль об инкубировании заставляет его экзоспоры напрягаться и стоять торчком от вожделения.

Я. Тебе меня не достать. Ты — на стене, далеко от меня.

Мукор. Вполне возможно. Но этого и не требуется. Ведь ты сама можешь прийти ко мне. И ты это сделаешь: не сейчас, так в другой раз. Твой страх перед обыденностью и скукой делает тебя уязвимой для нас. В данный момент я тебе не нравлюсь, но ты не в силах избавиться от меня. Волей — неволей ты придешь ко мне, чтобы познать меня. Со временем мысль о том, чтобы выносить в себе мои споры, покажется тебе даже привлекательной. Мы подберемся к тебе через твои же неизменные пятна.

При слове «пятна» я вновь вскрикиваю, выскакиваю из ванны и, не вытираясь, бегу прочь — к лестнице, вниз по ступенькам, в гостиную… О Господи! Куда бежать? Кого молить о помощи?

Мокрая и голая, я вбегаю в гостиную и падаю на колени, умоляюще глядя на картину, висящую над камином. Какое спокойствие! И какая чистота! Как любое истинное произведение искусства, эта картина проливает живительный бальзам на мою истерзанную душу. Глаза тонут, взгляд приятно отдыхает, легко скользя по перспективе сменяющих друг друга черно-белого паркета. Не знаю, как оценивают живопись искусствоведы, но уверена, что большинство обычных людей смотрят на картины так же, как я. Мне нравится представлять себе, как я вхожу в картину. И не важно, о какой картине идет речь: будь то сцена уборки урожая в Англии, или шумный пир где-нибудь в венецианском палаццо, или скопление розовых пятнышек и лиловых продолговатых предметов. Мне нравится представлять себя внутри картины, и, если мне там легко и уютно, я считаю, что картина удалась. Интересно также попытаться заглянуть за раму, посмотреть, что там за углом, за этим искусственным горизонтом, ограничивающим зрителю обзор. Готова поклясться, что, несмотря на всю многозначительную болтовню на тему «формальной и идеологической базы феминистского искусства», все мои подруги оценивают живопись точно так же, как и я, только они ни за что не осмелятся признаться в этом. В этом отношении общество, в котором я вынуждена жить, очень лицемерно. Слишком много тем строго табуировано. Сегодняшнее утро — отличный тому пример. Какой-нибудь запах оказывается способен создать куда большую близость, чем самый «задушевный» разговор. От осознания этого мне порой бывает тошно.

Еще один пример всеобщего лицемерия состоит в том, как мои друзья и знакомые разводят словеса вокруг чего-то, изображенного на картине, какой-нибудь вещи, на которую в реальной жизни они даже не обратили бы внимания. Вот, кстати взять наш вчерашний ужин с Филиппом. Посуда еще оставалась на столе. Я отлично помню половинку яичной скорлупы, почти прозрачную в мерцающем свете свечей, воск, спиралью обтекающий основание подсвечника, еще одну спираль — лимонную кожуру, несколько витков которой свисали со стопки поставленных друг на друга тарелок, мой опрокинутый бокал, из которого выплеснулись остатки вина и смешались с лепестками роз, вышитых на салфетке. Этот натюрморт показался мне великолепным. Напиши его Клаус ван дер Хеда или Петер Де Хох, перед ним полагалось бы благоговейно вздыхать как минимум минут десять. А так — Филипп лишь бросил раздраженный взгляд на неубранный стол. Невидящий взгляд. Ну, мне и пришлось поскорее унести все на кухню, по пути меланхолично размышляя на тему быстротечности всего сущего. Зачем ему было на мне жениться? Я уверена, что мы все видим один и тот же мир. Тогда почему мы не можем поговорить о нем так же? Леонардо не был таким лицемером.

Но, конечно же, не обо всем этом думаю я сейчас. Ощущая дыхание Мукора у себя за спиной, я сломя голову врываюсь в картину, где мгновенно обретаю истинный покой. Господи, да тут можно есть без тарелок — такая здесь чистота!

Непреодолимая сила заставляет меня опуститься на колени на этот пол, на его блестящие плитки. Проводя по ним влажными пальцами, я получаю невыразимое удовольствие. Невероятно. Ни пылинки даже в швах между плитками! Этот пол, наверное, мыли зубной щеткой. (Нет, я все понимаю: знай я, что мою комнату собирается увековечить художник, я тоже постаралась бы навести в ней порядок, и все же…) Я восторженно поднимаю глаза — все вокруг сверкает чистотой. Ни единой мрачной тени! (Будь это Леонардо — во всех углах заплясали бы четкие контуры теней. Тени восхищают и вдохновляют Леонардо. Но это Де Хох — именно тот художник, который способен по достоинству оценить чистенький, прибранный домик. Стефани утром что-то говорила о Де Хохе. Что-то забавное. Что именно — мне сейчас не вспомнить. Неважно, еще успеется.)

Нет, что за картина! Оказавшись внутри нее, можно увидеть мысленным взором все до мельчайших подробностей. Мебель в комнате не старая, все покрыто лаком, нигде ни пылинки, даже под столом, на резном сундучке, в котором держат ночной горшок. Белоснежная накрахмаленная скатерть на столе настолько бела и так сильно накрахмалена, что, похоже, приобретает свойства граненого стекла. На ней покоятся не какие-то там пластмассовые стаканчики и тарелки, которые можно отмыть, наскоро окунув в воду и ополоснув. Нет, это добротное серебро и эту тяжелую керамику нужно хорошенько протереть, начистить и отполировать до блеска. Да посмотрите хотя бы на маслобойку у двери! Ее ручка сияет как золото! Через приоткрытую дверь виден кусочек ведущей через сад мощеной дорожки, и нет нужды проверять — даже отсюда ясно, что каждый булыжник этой дорожки тщательно выскребли и отполировали. А секрет дома — эту тайну я разгадываю по губам ребенка. Маленькая девочка, стоящая рядом с Женщиной, Чистящей Яблоки, учится читать и по слогам читает начертанный на каминном экране девиз — цитату из собрания проповедей пастора Варбурга: «Бог скрыт в малом».