— А вон там на гору на рассвете выходят медведь и олень. Во-он там, — сказал он и показал на лесистую гору над ущельем. — Если встать рано, их можно разглядеть. Как они на обрыв выходят: то медведь, то олень.

Они дошли до домика. Экскурсия была окончена, Настя вошла внутрь. Костя хотел идти следом, но Надежда Игоревна остановила его:

— Что — правда?

Она застыла и пялилась на гору, а лицо у нее было такое, что и не описать одним словом: и восторг там, и удивление, и недоверие, и какое-то детское, потаенное счастье.

— Что — правда? — не понял Костя.

— Правда — выходят? И их можно увидеть? Правда, правда? — Голос у Надежды Игоревны был такой трогательный, это так не шло к ее лицу, что у Кости мурашки побежали.

— Конечно правда, я вам что, сказки рассказываю? Люди видели, раз говорят, — сказал он, раздосадованный, и пошел в домик. Понятия он не имел, выходит ли там кто на обрыв. Да и как их с такого расстояния увидишь, хоть медведя, хоть оленя. Разве что в бинокль смотреть.

В домике смелый от досады Костя попытался Настю обнять. Привлекая к себе, прижался губами к губам, и Настя почти сразу их приоткрыла, глубоко вдохнула. В нем уже все ликовало, как вдруг сзади раздался голос Надежды Игоревны:

— Костя, а какой он?

Костя отпрянул, будто застуканный подросток, даже губы принялся вытирать тыльной стороной ладони.

— Олень — какой? С рогами? Правда, с большими рогами?

Ее голос не изменился. Она словно не заметила, что он делал тут с ее дочерью. Или, может быть, издевается? Костя не мог выговорить ни слова. Настя прыснула. Надежда Игоревна повторила вопрос про оленя.

— С рогами, мама, с рогами, — сказала Настя, прошла мимо него и вывела Надежду Игоревну наружу. — Пойдем, посмотрим вместе.

— Не-ет, сейчас они не выйдут, это на рассвете надо смотреть, Костя сказал, на рассвете, — с оттяжкой и звенящей надеждой — а вдруг все-таки выйдут? — говорила Надежда Игоревна, а Костя чувствовал, как все в нем опадает.

— А вдруг сейчас появятся? Вон там, да? Далековато, — ворковала Настя.

Костя опустился на стул.

— Настя, Настя, а ты знаешь, мне здесь нравится. Ведь мы побудем здесь еще, правда? Побудем еще… Я рано-рано завтра встану, обязательно увидеть их чтоб.

Днем пошел дождь. Они сидели в домике, почти не разговаривали. Настя принялась резать салатик на обед, села за стол и увидела в окно, как мимо домика прошли шестеро сплавщиков, неся большую надувную лодку над головами. Под дождем эти люди в ультраярких комбинезонах были похожи на инопланетян, которые перетаскивали свою летающую тарелку.

Они перекусили, и Настя стала укладывать маму спать. Ей полагался послеобеденный сон. Надежда Игоревна канючила, но аргумент, что гулять все равно не пойдут в такую погоду, подействовал. После недолгой болтовни наконец она замолчала, заснула или сделала вид, и Настя отошла от кровати. Села напротив Кости, и какое-то время они глядели друг другу в глаза. Настины улыбались. Костя был равнодушен и мрачен после того, что случилось утром.

— Скучно здесь, — сказала Настя тихо. — Надо было хоть радио с собой взять. Магнитофон.

— Угу, — отозвался Костя.

— А что — угу? У тебя нет? Так хоть бы сам спел. — Она смеялась. — Помнишь, как в прошлом году. “Под небом голубым есть город золотой…” Помнишь?

— Гитары нет, — буркнул Костя.

— Гитары нет, — передразнила она, поднялась, прошла сзади, вдруг остановилась, и он ощутил затылком тепло ее живота. — В прошлом году это тебе не мешало, — тихо, с легкой насмешкой сказала Настя, и в нем все потянулось на этот ее особый голос. А она уже отошла и стала мыть тарелки в тазике, напевая тихонько и немного фальшиво высоким голосом:

— Тебя там встретит огнегривый лев

И синий вол, исполненный очей,

С ними золотой орел небесный,

Чей так светел взор незабываемый…

— Никогда не понимала, почему он исполненный очей? Как ты думаешь: что это значит вообще? — Она обернулась к нему. Костя пожал плечами, а с кровати вдруг послышались всхлипы.

— Ты чего? — Настя пустила тарелки в грязную воду, поспешила к Надежде Игоревне, вытирая руки. — Мама, ты что плачешь?