Настя тоже сообразила насчет солнца, переоделась в купальник, вытащила пластиковый стул и легла на нем, как на шезлонге, подставив небу свою белую кожу. Купальник у нее был красный. Костя искоса поглядывал на нее, пока разводил огонь. Настя на это усмехалась. Только Костя чувствовал, что сегодня что-то изменилось в нем. Нет того болезненного желания, которое жило все лето. Оно как бы отпустило, совершенно неясно почему. Потому даже на такую раздетую почти Настю он смотрел спокойно, и ему было от этого хорошо.

— Что, сегодня я лучше? — спросила она.

Костя не ответил, ему было весело. А она нацепила черные очки, лежала, закинув лицо к солнцу, но не забывала поглядывать за матерью. Надежда Игоревна ходила чуть в стороне, рассматривала кусты, какие-то травки, цветочки, улыбалась, изредка присаживалась, как делают дети, расставив колени, и пристально разглядывала что-то в песке.

Сначала они услышали мерный глухой топот, потом Надежда Игоревна высоко взвизгнула:

— Лошадь! — и подбежала к ним.

От моста ехал алтаец на низкой, типично местной чубарой лошадке с лохматой гривой и понурой головой. Надежда Игоревна остановилась рядом с Настей, взяла ее за руку, смотрела на подходившую лошадь восторженными, горящими глазами.

— Здравствуйте, — сказал конный, подъехав, щуря хитрые глаза на загорелом до коричневого цвета лице.

— Ну здорово, — ответил Костя.

— Коня? Коня хочешь?

— А почем берешь?

— Сто рублей.

— Эк! Это ты чужих обирай, а мы свои.

— А ты откуда? — с интересом обернулся к нему алтаец.

— Местные. — Костя посмотрел на него с таким независимым видом, чтобы вопросов больше не возникало.

— Ну а что дашь? — спросил алтаец.

— Что, Настя, будешь кататься? — спросил Костя.

— Ну! — засмеялась она. Конюх разглядывал ее, и ей было это приятно. — Давай ты, ты же хорошо ездишь.

— А давай, — сказал Костя, достал полтинник, дал конюху.

Тот быстро спрыгнул с коня, передал вожжи Косте, и он, показалось самому, взлетел в седло. Тут же натянул повод, как будто проверяя механизм, конь заходил, вздернув голову, и Костя дважды ударил в бока, с места разогнал в галоп. С ветром пролетел по небольшой площадке перед домиками и слышал, как заахали отдыхающие, завизжали восторженно дети, сорвалась с места чья-то привезенная собачонка, пробежала за ним, неистово лая и перебирая короткими лапками, и отстала. А он резко осадил коня в конце площадки, где начинались камни и скалы близко подступали к тропе, и повернул обратно. Так же легко и быстро промчался назад. Он чувствовал, что им восхищаются, он и сам понимал, что сейчас красивый: загорелый, крепкий, сильный, поджарый, и даже конек этот алтайский, горный аргымак, тоже будто стал красивее.

Он развернулся у моста и подъехал к домику. Настя сказала что-то похвальное, но он не расслышал, потому что Надежда Игоревна прыгала, хлопала в ладоши и визжала, не в силах сдерживаться, когда он спрыгнул с коня. Настя попыталась ее одернуть, а Костя, как бы не замечая ничего, спокойно отдал поводья алтайцу и похвалил коня.

— Что, больше не станет никто? — спросил конюх, глядя на Настю. — Давай.

— Нет. — Она отмахнулась, но Надежда Игоревна ерзала, теребила ее за руку.

— Настя, Настя, Настя, — повторяла в нетерпении.

— Чего ты хочешь? — спросила Настя в раздражении.

— Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, чуточку, ну Настя…

— Да ты с ума сошла совсем. — Настя посмотрела на Костю, словно ждала поддержки.

— А что такого? — сказал вдруг алтаец. Он, казалось, совсем не был смущен поведением Надежды Игоревны.

— Ну На-астя, — с угрозой слез протянула она.

— А давай, — сказал тут Костя, и Настя с возмущением уставилась на него, но ничего уже не могла поделать.

Костя сунул алтайцу еще полтинник, подставил стул, и вместе они помогли Надежде Игоревне вскарабкаться на лошадь. Животное стояло смирно, не шелохнувшись. Оказавшись наверху, Надежда Игоревна завизжала и засмеялась.

— Держись! — крикнула Настя.

Надежда Игоревна вцепилась в луку.