Комитет располагался на третьем этаже. Вход его был оформлен старинной мозаикой с керикионом. Я слишком спешил, чтобы думать о противоречивой репутации жезла и гадать, в какие времена и зачем изображение появилось здесь.

По пути к кабинету Виктора Марленовича Подгородного мне попадались женщины двух мастей. Одни — матроны в старомодных юбках и кофточках с фестончиками, другие — длинноногие «борзые» с узкими лицами, вытянутыми глазами, цветом волос «скандинавский ультраблонд». Судя по всему, внешность и тех, и других служила своим целям.

Признаться, от этих двух мастей попахивало шулерством. «Однако возможно ли — спрашивал я себя, — успешно функционировать организации, взаимодействующей с религиями, не обладая азами лицедейства?»

Наконец и меня «подхватила» матрона и сопроводила до места — кабинета Виктора Марленовича, в котором царил такой исключительный порядок, словно он являлся витриной, а не рабочим пространством. Не успел я заглянуть в благодарственные письма, развешанные по стенам, как из второго помещения вышел симпатичный мужчина.

— Рад вас приветствовать, Иван Антонович, — сказал он мне, предлагая присесть не за стол для аудиенции, а за журнальный столик, на который он распорядился подать чай, — пожалуйста. Сейчас принесут ваш материал. Добротный, добротный материал, — сказал он, причмокнув. — Что ж, — потер он ладонь о ладонь с улыбкой, — давайте обсудим. Могу ли я задать вам вопросы или же прежде вы хотите спросить о чем-то меня? В таком случае я хотел бы узнать, на чем вы основывались? Отлично, на личном опыте! — воскликнул он и с непринужденностью протянул мне конфетницу.

Дальше он почти по-дружески стал расспрашивать про каждую ступень, желая, чтобы я дополнил тем, что не указал в письменном обращении.

Мои более жизненные и менее «прокурорские», как он их назвал, замечания, кажется, ему приходились по душе. И надо признать, что в ответ на его радушие хотелось ему угодить. Однако, когда мы дошли до случая на капище и энергопоста, его лицо несколько поменялось. Как будто на мгновение лишилось своей доброжелательности.

— Еще раз, пожалуйста! — попросил он и застыл в позе с приоткрытым ртом, с губами, растянутыми пальцами, словно раздумье на него обрушилось разом, и он забыл, что не один. — То есть вы… Точнее, в вас на протяжении, возможно, долгого времени вливали энергию. А до этого, говорите, вы упали и потеряли сознание? Где это было? С кем вы шли? Понимаете, я знаю о Школе давно, но такое слышу впервые! Впервые!

Пришлось чуть соврать, что, кажется, не ушло от внимания Виктора Марленовича. Но я не мог выдать Веру.

— Вы говорили, что у вас есть сильное желание принести обществу пользу и доказать, что это тоталитарная секта третьей категории. Это очень похвально! Очень похвально. Однако, понимаете, — он покашлял в кулак, точно от следующего слова ему давно першит горло, — нужны и инструменты. Инструменты, уважаемый Иван Антонович. Увы и увы. Мало в наше время секту назвать сектой. Мало! — вздохнул он и озадаченно посмотрел вверх, точно представляя пути обвала вредной и опасной Школы, и потом перевел изучающий взгляд на меня и, как бы не в силах поверить чему-то, покачал головой.

Знал ли этот милый человек, что там его дочь? Конечно, он не догадывался, что борьбу с сектой я затеял не столько во имя общества, сколько во имя Веры и отмщения за самого себя. Меня подмывало это сказать, но, памятуя о том, что учинила мне Вера, помалкивал.

Я поведал Виктору Марленовичу, что набрал группу единомышленников в соцсетях (это был мой ближайший план), что планирую написать книгу о Школе и заняться ее распространением. И каналы у меня для этого есть. Я пускал пыль в глаза, как будто власть надо мной взяла некая сила.

— Больше всего, признаться, меня волнует тот случай с вливанием энергии, — нахмурив брови, вернулся он к инциденту. — Как вы, кстати, себя чувствуете?

— Чувствую много сил. Это работает, — честно сказал я. — Но тут есть ряд «но». И людям надо объяснить!

— Вот-вот, — закивал он.

И что это была за мимика! Я вдруг кожей ощутил, что он знает все в мельчайших подробностях и понимает, о чем я говорю.

— Это работает, — тихо, словно по большому секрету, прошептал он. — И не так страшна ложь, как полуложь. Вы же, судя по вашему материалу, это понимаете?

На этом доверительном аккорде, в котором нас особенно сближала верно истолкованная двусмысленность, он пожал мне руку и проводил до двери, узнав напоследок в какой гостинице я остановился.

Выйдя из комитета, я увидел на телефоне несколько сообщений от Веры. Правильно было бы сказать — писем, в которых она кляла меня за то, что я ее не послушал, и одновременно призывала приехать к ней. Выносить шквал упреков и накал обвинений мне было не по силам. Я решил, что замолчу до тех пор, пока она не объяснит, кто или что ей дало право повелевать мною. И хоть вышел я из комитета в приподнятом настроении, вызванном предчувствием социальной миссии, очень скоро оно испортилось настолько, что единственное, что мне захотелось, — найти какой-нибудь паб, посидеть там в одиночестве с пивом.