Я устал от хаоса в Вере. Мне хотелось простого и понятного — жареных купат и спокойного сна. Сильно прожаренных купат и долгого спокойного сна. Жалко, что со сном после того энергетического вливания творилось что-то странное. Уже месяц я спал по четыре часа, что давало мне право после возлияния и еды поспать и отложить все разборки.

Ощущая в голове хмель, я дошел до своей гостиницы. Около входа ко мне обратилась высокая блондинка. Она попросила закурить и, огорчившись, что у меня не нашлось огонька, спросила, знаю ли я о существовании Канонерки? «Гостям Петербурга никогда не покажут этот остров», — вздохнула она и, как мне показалось, весьма драматически замолчала.

Бывают такие фразы, брошенные незнакомыми людьми, которые прямо-таки издают «пим-пим-пим» в голове, как оборудованные трехкратным предупредительным сигналом пешеходные переходы.

Отходя от блондинки, на третьем «пим» я остановился. Постоял. Развернулся и подошел:

— Что это за остров?

Вопрос «Что это за остров?», заданный глухо, из-под воротника (дул пронзительный ветер), на пороге захудалой гостиницы незнакомой женщине совершенно неясной профессии (что-то мелькало в ней вульгарное и неблагополучное), показался прямо-таки безбрежным. Кажется, речь шла тут о сверке метафизических компасов, а не об имеющем координаты местоположении.

Девица рассказала об этом прежде режимном острове, который пользовался недоброй славой. Потом она упомянула свою тяжелую ситуацию. Каждый вечер она искала кого-то, кто проводил бы ее до двери дома, так как ее преследовал опустившийся тип, «впрочем, обычный канонерский», добавляла она.

И хоть меня совершенно не привлекала перспектива общаться с этой молодой женщиной, я вызвался помочь. Дело не в сострадании, а в моих личных интенциях. В том, что эта незнакомка на пороге никчемного отеля заставила меня пережить то сложное чувство, которое я бы назвал «обнаженностью слова». И, будучи литераморфом, я вмиг обомлел от зияющей бездны за ним, от насыщенной и плодородной его пустоты. Тем более, кроме сна, напомню, я не имел уже на этот день никаких планов.

Канонерка, надо признать, оказалась малообитаема, техногенна и постапокалиптична. Пыль от нефтяного кокса стояла в воздухе. Дышать было тяжело. А промышленный кран, на который уселась чайка, на фоне доков судоремонтного завода и очистных сооружений мог бы стать гербом острова.

Когда мы прошли здание завода, моя знакомая вдруг куда-то исчезла. Через пару шагов чьи-то лапы вцепились в меня и потащили в сторону. Мужик в чулке, скрывшем лицо, попытался засадить мне ножом в живот. Я перехватил его руку, лезвие прошлось по бедру, но лишь оцарапало. Школа, Школа… И тут я не обошелся без твоих навыков, о которых мне не хочется даже говорить. Но что мне было делать? Не погибать же. Очевидно, после энерговливания тягаться этому мужику со мной было тяжело. И он удрал прежде, чем я его покалечил.

А я мигом отрезвел и рванул в сторону парома. Однако оказалось, что последний паром отбыл за минуту до моего прихода. Ночевать на Канонерке, не имея крова, казалось мне большим сумасшествием, чем пройти по мелям Невского бара. Я пометался в поисках лодки, однако выход оказался намного проще — через тоннель, в котором имелся узкий тротуар.

Мне сложно судить об уровне загазованности других тоннелей, сооруженных под водой и на плывунах, но здесь, под Морским каналом, с первых же минут начинала трещать голова. В случае перехода на бег существовал риск потерять баланс от отравления смогом и свалиться с узкого тротуара на проезжую часть. Увы, я не знал никаких приемов, никаких правил, связанных с дыханием в загазованной среде. Казалось, я так жаждал выбраться на воздух, что потерял чувство времени, при этом не хотел делать никаких лишних движений, даже посмотреть на часы — только прямиком к цели. К концу тоннеля. К воздуху.

Когда вышел на Гутуевский остров, я закоптел от макушки до пят. Но был так счастлив освобождению, что стал улыбаться. Появилась связь. Раздался звонок от Веры. Она уже не проклинала меня — просила приехать, отложив заезды в гостиницу и все остальное.

Мне захотелось явиться к ней, благоухающей, ухоженной до кончиков ногтей, в канонерской пыли, чтоб она вслед за мной оценила каждый вдох, что ей дарован судьбой.

Ждала она меня почему-то не у себя дома, а в квартире на Лиговском проспекте. Чья это была конура, я не знал, однако ее бедность и уныние рождали неприятные чувства. Я вдруг ощутил, что Вера ведет какое-то двойное существование. Отчего она меня встречает то в хоромах, то в конуре? Я предполагал, что у Веры есть тайна, мучился, почему она не откроет ее мне. И это наконец-то случилось.

Вера обвила мою шею руками, прижалась щекой к моему сердцу. Она была такая маленькая, такая покорная, даже жалкая. Мне расхотелось выяснять с ней отношения. Я стал гладить ее по волосам, вдыхая их тонкий коричный запах. Мне хотелось защитить ее от всех тягот и опасностей мира. Я крепко обнял ее, стал ласкать, раскачиваясь в ритме колыбельной, с которой матери укачивают своих детей. По щекам Веры заструились слезы. Но вдруг она вырвалась из моих рук и в мгновение ока переменилась.

— Почему ты меня не послушал?! — Вера выглядела рассвирепевшей кошкой. — Почему пошел в комитет?!

— Почему ты не можешь объяснить мне, отчего я не должен был этого делать? — В отличие от Веры, я не мог так быстро перестроиться и все пытался ее обнять и прижать к себе.

«Почему?!» — это слово с разной мерой отчаяния мы повторили друг другу множество раз.

До сих пор я стыжусь эмоциональности того часа откровения. В тех криках, слезах, шепоте, поцелуях, пощечинах (обоюдных, увы), спонтанных приступах любви и ненависти, в той немыслимой турбулентности и перепадах я бы запутался даже сейчас, когда обрел знание о том, что их породило.