— Хи-хи! Этого урода сейчас опять накажут.

Кривлюсь, как от горькой сливы. Елена Петровна замечает нас и ее раздражение находит новую цель:

— Птичкина! Косолапова! Это что еще за хиханьки-хаханьки?! Так, я сейчас вот что сделаю: Птичкина, пересядь назад, а ты, — тычет пальцем в Витьку, — будешь сидеть с Косолаповой.

Светка дуется и изображает вселенскую скорбь. Тяжело вздыхая, медленно собирает тетрадки, и отправляется "на камчатку." Наверняка все переменки будет жаловаться, как ей там скучно. "Скучно" в данном случае значит — не у кого списать. Витька плюхается на ее место, заглядывает в парту, прежде чем сунуть туда портфель, достает учебник. Хмуро зыркает на меня:

— Ты, это... подвинься.

Злобы в голосе нет, есть тщательно скрываемое смущение и обида. Двигаюсь, но не от него, а наоборот, поближе.

— Э-э-э... — опасливо отодвинулся на краешек парты, весь сжался. Оглядываю класс, все отвлеклись, листают учебники. Незаметно накрываю Витькину руку своей:

— Ничего. На самом деле никто не верит, что это ты притащил конденсатор.

Витька смотрит на меня недоверчиво-изумленно. Чуть заметно улыбаюсь и киваю. А потом, как ни в чем не бывало, зарываюсь в учебник.

* * *

За ужином, как всегда, разговоры. В поселке все же относились к еде серьезнее, не как к поводу для беседы. Или время другое? Не знаю. Начала мама:

— Машенька, какие у тебя новости в школе?

— Да все нормально, мам. Одна пятерка, одна четверка. А еще сегодня Светку от меня отсадили. Наверное, чтобы не списывала.

— Вот как? А кого вместо нее?

— Буракова. Чтоб перед глазами был.

— Буракова? Этого... этого бандита! Я завтра же иду к Елене Петровне, чтобы его убрали от моей дочери!

— Ты чего, мама? Почему "бандита"? Он дерется не больше остальных мальчишек в классе.

— Машенька, ты ничего не знаешь! Он из семьи бандитов и сам бандит. У него отец сидел!

— Но сейчас-то его выпустили. А Витька и вовсе не при чем.

Мама, видимо, испугалась не на шутку.

— При чем, очень даже при чем! Его отец сидел за изнасилование. Такие не исправляются. А Витька как раз и родился от "этого" у бедной девочки. А потом, когда его посадили, ребенка забрала мать отца. Витькина бабушка, то есть. Уже старая была, еле дождалась, пока этот оболтус выйдет, и через год умерла. Так что Витьку растил только отец-уголовник. Понятное дело, вырос бандитом.

— Мама, — делаю большие глаза, и правда удивлена. — Ты откуда это взяла?

— Ой! Машенька, нам Елена Петровна на одном из родительских собраний сказала. Под больши-им секретом! Так что ты, доченька, никому не рассказывай уж. Нет, ну какой ужас, посадить бандита рядом с нашей Машенькой. А ты Гриша, что молчишь?

Папа уложил на край тарелки старательно обглоданную куриную косточку, молча вытер пальцы салфеткой. И только потом заметил:

— Мне кажется, это вранье.

— Но как? Елена Петровна такая интеллигентная женщина...

— А не сходится. Насильник получил свое и смылся.

— Не смылся, поймали! — Мама заметно разгорячилась, даже щеки порозовели.

— Или не смылся. Но я не знаю других случаев, когда родственники с его стороны стали бы заботиться о ребенке. Да и девочка, скорее всего, приняла бы меры. И уж совсем не вяжется, что он потом стал воспитывать этого ребенка. Слишком много странного — не верю.

— Гриша, но... как же тогда?

— Какая разница, Светик. Главное, эта ваша сплетня врет и Бураков-старший, возможно, вовсе не зверь. Про младшего, конечно, ничего сказать не могу, но... — папа в очередной раз пожимает плечами.

— Мне надо подумать, как-то оно все неожиданно. Я ведь и не заметила никаких странностей. Идите, я здесь уберу...

На выходе из кухни мне указали на дверь кабинета:

— Мы собирались поговорить вечером.

— Да. — Захожу, устраиваюсь в кресле у окна. Здесь уютнее, а разговор обещает быть нелегким.

— Итак, о мальчиках. Дочь, ты понимаешь, что должна стеречься подобных сплетен и хранить девичью честь до свадьбы?

Так. Папа, похоже, собирается загнать меня в ловушку моих собственных обещаний. Типа "раз сказала, назад дороги нет". Причем уверена, сам он сейчас так не думает. Значит, упираемся.

— Пап, а Ленин писал, что "девичья честь — пережиток буржуазной морали". И Крупская на свадьбе девушкой не была.

Папа бледнеет, потом розовеет, на лбу выступает пот. Мне его жаль и чувствую себя слегка неуютно — я играю нечестно. Конечно, сейчас не тридцать седьмой, а семьдесят восьмой, но все же напрямую заявить дочери, которую считает еще ребенком, что все эти высказывания "вождя революции" — чушь минимум наполовину, не решается. Мало ли где растреплет... Пауза тянется и тянется, я решаюсь продолжить: