Во мне с детских лет незримо жила его история, рассказанная бабушкой. Вернувшись с фронта в 45-м, дед сразу поехал в Белоруссию, в родной город Мстиславль, что недалеко от Гомеля, узнать о судьбе своих родных. В Мстиславле, оккупированном немцами, жили его мать с отцом и старший брат Нёма с семьёй… В городке до войны вообще жило много евреев, здесь проходила черта оседлости.

Из поездки он вернулся неузнаваемым, лёг на диван и пролежал трое суток не вставая. С войны, выдержав тяжелейшие бои, дед вернулся жгучим брюнетом, а с дивана встал совершенно седым.

Два дня ходил он по пепелищу родного дома. Два дня искал свидетелей произошедшего.

Оставшиеся в городке русские соседи рассказали ему, как всех евреев согнали на базарной площади, дали лопаты, заставили вырыть ров, а затем расстреляли короткими пулемётными очередями, экономя патроны. Кое-как забросав ров землёй, запретили кому-либо к нему подходить. И ещё трое суток шевелилась над рвом земля и раздавались стоны… Рассказывают, женский голос всё звал, постепенно слабея: «Нёма, Нёма…»

Эта история никогда не даст мне жить в Германии спокойно. Хотя чего уж… Почти в каждой еврейской семье, если поспрашивать, произошло что-нибудь подобное.

Это моя мама сказала, когда мы подали документы: «Немцы зарыли живьём мою бабушку, а ты хочешь, чтобы я ехала жить в Германию?»

Однако живём…

В 2001 году я получила американскую литературную премию за рассказ «Дорога на Мёртвое море». Я там написала об этом — внутренних терзаниях, когда американские и израильские евреи с внутренней ехидцей спрашивают: «Ну и как еврей может жить в Германии?» И как трудно на него отвечать. Рассказ с лёгкой руки Дины Рубиной перепечатали во многих русскоязычных изданиях по миру, где живёт еврейская диаспора. Он вызвал широкий отклик. Но одним высказыванием я особенно дорожу.

Я выступала в Кобленце. Надо сказать, по прихоти судьбы в этом старинном немецком городке обосновалось много бывших питерцев. Я с ними дружила и приезжала выступать каждый год, когда писала что-нибудь новенькое. На этот раз меня почему-то усадили не на сцену, а в зрительный зал, и торжественная устроительница вечера, загадочно блестя глазами, шепнула, что меня ждёт большой сюрприз. Раздвинулся занавес, и один за другим зрителям показали два спектакля — инсценировки по моим рассказам «Фрау Кац и фрау Фогель» и «Обрезание». Я смеялась и умилялась вместе с залом и была, честно говоря, в приятном недоумении — неужели это я так написала?

На следующий день мне выдали лучшего русского экскурсовода, бывшего киевского профессора-генетика, с тем чтобы он познакомил меня с достопримечательностями города. Стоял январь, погода выдалась премерзейшая — пасмурная, с пронизывающим ветром и холодом. А профессор всё рассказывал и рассказывал про героическую историю Кобленца… Я кашляла, сморкалась в бумажные салфетки, целую пачку извела и несколько раз просила его о пощаде — закончить сию нескончаемую повесть за чашкой горячего чая с ромом в каком-нибудь тёплом кафе… Но профессор был неумолим и страстно отвечал, что эту часть города я ну просто обязательно должна увидеть собственными глазами. Через час хождений под ледяным ветром я поняла, что начинаю его тихо ненавидеть. В конце концов, решительно распахнув дверь ближайшего кабачка, я в полном изнеможении, сотрясаясь от приступа лающего кашля, плюхнулась за столик. Через полчаса, когда я наконец отогрелась и выпила три чашки горячего чая, профессор, задумчиво глядя на меня, произнёс фразу, от которой моё сердце дрогнуло.

— Знаете, Анечка, — сказал он мне, неспешно размешивая чай, приблизив ко мне немолодое, прорезанное морщинами лицо. — А ведь ваш рассказ «Дорога на Мёртвое море» — это письмо каждого из нас самому себе…

За эти слова я сразу простила ему всё.

Но я опять сбиваюсь с автобиографии на важные моему сердцу частности.

Итак, я очень любила моего деда — он был главным в моём детстве. Когда я родилась, он ушёл в отставку, мама и бабушка работали, со мной сидел дед. Это был шолом-алейхемовский Тевье-молочник, беззаветно преданный семье и детям человек. И в то же время дед был необыкновенно добр, мудр и оптимистичен. Всех своих внуков он качал на коленях, пел песни, рассказывал семейные истории. И когда через много лет мой пятилетний сын стал мне картавя объяснять: «У дедушки Феди было семь братьев — Натан, Гриша, Зяма, Иосиф…» — я замерла от пронзившего меня острого чувства родности, семейной преемственности и любви — когда никогда, ни в какой ситуации, родных не бросают, и поняла, что это дедушкина заслуга.

«Сперва я помогу родственнику, потом еврею, а потом уже всем остальным…» — эти дедушкины слова я процитировала на одном из своих выступлений в еврейской общине в какой-то острой полемике… И по потеплевшим лицам в зале поняла, что сказала что-то очень важное, и прежде агрессивный зал затих, настроившись на совсем другую, более спокойную и доброжелательную волну.

У деда в характере было главное — мудрость и природная доброта. За это его любили и уважали сослуживцы и однополчане, и я это видела. Каждый год 9 мая в День Победы он брал меня на встречу однополчан. Это было трогательное и волнующее зрелище — как они обнимались при встрече, похлопывали по плечам, неспешно рассаживаясь, выпивали, поминая погибших, разговаривали… Там была атмосфера истинности, непоказного глубокого понимания и любви. Деда все очень любили. И я, совсем ещё девчонка, была очень горда им.

Дед прожил долгую жизнь — 86 лет. В 1992 году у меня родилась дочь Аркадия, я в то время я увлекалась астрологией, читала всякие гороскопы и с интересом изучала, какой же характер будет у моего ребёнка, рождённого под знаком Скорпиона.

В гороскопе говорилось, что Скорпион при своём появлении на свет забирает у вселенной столько энергии, что за год до рождения или в течение года после рождения этого знака в семье кто-то должен уйти. Я в это не поверила. Радостные хлопоты материнства заслонили всё. А через полгода умер дедушка… Интересно, что теперь когда я встречаю приятельниц, у которых дети Скорпионы, я настойчиво выясняю — умер ли в семье кто-то.