Куриц щипали в туалете. По всему дому медленно кружились перья, пух плыл, как снег в замедленной киносъёмке, а гарь и чад жарки щипали глаза. Проходило три-четыре часа.

— Что мы будем обедать, Поля? — говорил Зяма. — Обедать нечем…

Через час после обеда, отдуваясь, вновь неспешно пили чай с пирогами… Мыли посуду. Солнце медленно катилось к краю неба.

— Что мы будем ужинать, Поля? Ужинать нечем.

Естественно, Маринка, образованная и эмансипированная ленинградская женщина, в эту жизнь не вписалась. На Маринку махнули рукой.

— Мне такой режим жизни не выдержать, — твёрдо сказала она свекрови. — Только если вы хотите внука сиротой сделать, тогда пожалуйста…

И та отступила, чувствуя крепость Маринкиного характера.

Сложнее было с Виталиком. Как только Маринка отлучалась или, не дай Бог, уезжала по крайне неотложным делам — ребёнка кормили каждые полчаса. Для раскрывания клюва бедного детёныша, единственной и ненаглядной кровиночки, изобретались самые изощрённые методы. Что там хрестоматийное — ложечку за папу, ложечку за маму, и за моё, бабушкино, здоровье…

Маринка как-то описала следующую сцену, которую застала случайно, во внеурочное время вернувшись домой. Свекровь стоит на коленях перед пунцовым от крика, уворачивающимся от занесённой ложки Виталиком, в то время как свёкор, стоя на стуле, качает люстру. Ребёнок замирает на мгновение от волшебного звона хрусталинок, отвлекается на секунду и… Победа! Бабушке удаётся впихнуть в него ещё одну ложку каши. Через несколько минут от перекорма ребёнка рвёт. Здоровый организм всё-таки защищается.

— Ну, вырвало ребёночка, ничего… Через полчаса опять можно покормить, — спокойно говорит свекровь и выразительно смотрит на Маринку.

Если в любое время суток в дом заходит гость, неважно, сосед ли, родственник, или просто малознакомый человек, его первым делом не спрашивают — как дела, как ваше здоровье? Ему говорят: «Садись, покушай». И он кушает и в сытом экстазе закатывает глаза…

Сама Маринка готовить не умела.

— Я женщина не для кухни, а для гостиной, — иронично парировала она горестные восклицания мужа.

К слову, с мужем Маринке повезло. Сын винницких родителей, он не унаследовал их всепоглощающей обеденной страсти. Алик обладал чувством юмора и прогрессивным для советского мужчины мировоззрением.

— Лучше культ еды, чем культ личности, — обычно говорил он, стоя в кухонном фартуке у плиты и помешивая что-то в кастрюле. Маринкин муж умел прекрасно готовить. В их ленинградском доме приготовлением пищи занимался только он.

— Ты, Мариш, лучше чем-нибудь интеллектуальным займись. Твой обед — это просто перевод продуктов.

И всё это без злобы, с завидным добродушием.

В общем, как говорит одна моя знакомая, — где такого мужа найти?

Но и у Маринки были свои большие достоинства. Например, она была блистательным рассказчиком и умело тонко подмечать характерные детали окружающей её жизни.

Вот одна из её историй про Винницу.

Лето. Свекровь стоит на своей бессменной вахте у плиты и варит, жарит и тушит. Свёкор возвращается с работы с зарплатой. Вот уже тридцать лет он работает на швейной фабрике, где чинит швейные машинки.

— Зяма, сколько ты принёс? — строго спрашивает Полина.

— Восемьдесят.

— А почему не девяносто?

В следующем месяце Зяма приносит девяносто.

— А почему не сто? — удивляется свекровь.

Или возвращается свекровь из магазина с большой сеткой апельсинов.

— Хорошо, — говорит она домашним, — если эти апельсины из Марокко. А то на прошлой неделе купила я пять кило грузинских. Так то — такая кислятина, такая кислятина… Отдала брату. Слава Богу, у него сахарный диабет…

Мы от души смеялись, когда Маринка описывала следующую сцену.

Свекровь долго ругает за провинность своего младшего сына Борю, редкого шалопая:

— Ах ты, бездельник, негодяй, тунеядец, скотина!..

— Да, — отвечает тот. — И кто это ценит?

В общем, по осени к Маринкиному возвращению в Питер мы обычно собирались за обильно накрытым винницкими разносолами столом, вкусно ели, провозглашали тосты за здравие стариков и за искусные руки Полины и хохотали над Маринкиными историями.