— О, да, — сказала моя подруга, — за три месяца до рождения сына у мамы умерла сестра, моя тётя.

— А у нас бабушка, — сказала другая.

— А у меня отец… — горько вздохнула третья.

Увы, гороскопы не врут.

Впрочем, я опять отвлекаюсь. Дед прожил долгую и хорошую жизнь, а его жена, моя бабушка Мэра, поставила рекорд долголетия в нашей семье и умерла в Америке на девяносто восьмом году жизни. В 1994 году мы уехали в Германию, а моя родная тётя Лиза, мамина единственная сестра, вслед за своей дочерью в Америку. С Лизой уехала и 93-летняя бабушка.

— Как бабушка? — звонила я Лизе в Америку, справляясь о здоровье близких.

— Хорошо. Учит английский.

Бабушка Мэра была уникальным человеком. В молодости она училась в Москве в Институте химической промышленности. Очень увлекалась поэзией, живьём разговаривала с Маяковским, знала огромное количество стихов, причём декламировала их до глубокой старости. В зрелые годы бабушка руководила огромным производством на химическом заводе, производящем серную кислоту. Так что слово «серная кислота» звучало в моём детстве с большой частотностью. За изобретения в области производства этой самой кислоты бабушка получила медаль и грамоты ВДНХ. По её стопам пошла и её младшая дочь Лиза. Правда, она уже всю жизнь занималась разработкой и производством всевозможных смазок. И тоже в этом очень преуспела. Сейчас Лиза сидит со своими внуками в Бостоне. Коллеги дочери, американцы, как-то узнав, что за свою жизнь наизобретала Лиза, просто всплеснули руками. В Америке она бы давно стала миллионершей. Правда, моя родня в Америке навёрстывает упущенное умными головами своих детей. Моя двоюродная сестра Маша — программист. Она всё время зовет меня погостить в их огромном доме с бассейном в окрестностях Бостона…

Когда я впервые съездила в Америку, а было это ещё семь лет назад, то вернулась в Германию с тяжёлым сердцем и с совершенно чётким убеждением, что привезла детей не в ту страну. Впрочем, о моём отъезде я уже рассказывала. Кроме того, увы, история не терпит сослагательного наклонения…

Забавные метаморфозы происходили в семье, расселившейся по разным континентам. Моя мама переехала в Германию вслед за мной. А Лизин сын со своими детьми всё ещё оставался в Петербурге, и Лиза, мамина сестра, решила из Америки поехать в Питер, чтобы посидеть с внуком. Мама, в свою очередь, была срочно командирована из Германии в Америку, чтобы остаться со старенькой бабушкой Мэрой, которая хоть и храбрилась, но на 96-м году жизни не могла всё делать сама.

— Будни еврейской семьи, — задумчиво прокомментировал мой сын. — Одна сестра летит из Германии в Америку, чтобы другая из Америки полетела в Россию увидеться с внуком…

Кто мог такое придумать ещё 15 лет назад? Бабушка с дедушкой были удивительно срощенной, любящей друг друга парой. И мне повезло, что большую часть своего малолетства и отрочества я провела у них.

Картинки детства — о них я могу писать бесконечно.

Итак, как я стала писателем? Писать начала рано, ещё в детстве мир представлялся мне эдакой волшебной шкатулкой, напичканной до краёв сокровищами смешных, грустных и поучительных историй. Иногда я их записывала. Ещё во втором классе всем ученикам велено было описать предмет, а я написала трогательную историю дорожной сумки, которая потерялась. Учительница читала моё сочинение классу и была поражена не меньше, чем я. В восьмом классе я победила в конкурсе сочинений, объявленном детской газетой «Ленинские искры» (Господи, ну и названьица были в те времена!) и была награждена путёвкой в «Артек» в юнкоровскую смену.

И печататься начала рано — когда мне было восемнадцать, в модном литературном питерском журнале «Аврора» (кстати, выходившем тиражом 1 миллион экземпляров) вышел мой небольшой юмористический рассказ.

Это было событие — публикация в литературном журнале, да ещё под рубрикой «Бульвар молодых дарований»! С последним штатные юмористы явно переборщили. Однокурсники, а я тогда училась на первом курсе университета, стали дразнить меня Бульварной Девушкой.

Потом я познакомилась с Викторией Токаревой, её рассказы тогда очень волновали моё воображение. Конечно, мне очень хотелось показать ей, что я пишу. Мне помог случай. В середине восьмидесятых у Виктории Самойловны был назначен литературный вечер в Доме писателя на Воинова. Помню, был страшный мороз, писательница вышла на сцену пухленькая, розовощёкая и выдохнула в зал: «А я думала, в такой собачий мороз никто не придёт!» И я полюбила её ещё больше.

После вечера, умолив своих знакомых провести меня за кулисы, я была ей представлена и даже взяла у писательницы интервью для одной из ленинградских газет. А когда посылала материал, то положила в конверт ещё парочку своих рассказов. Я думала, Токарева не ответит, а она прислала тёплое письмо, которое долго хранилось в моей папке «Самое важное». «Твои ранние рассказы лучше моих ранних, тебе обязательно надо писать. Приезжай. Поговорим подробно…» От радости я прыгала выше потолка, как любила говорить моя бабушка, и понеслась в Москву на следующий же день «вперёд собственного визга», опять же по бабушкиному меткому выражению.

В тот визит я познакомилась не только с Викторией Токаревой, но и с её дочерью Наташей, с зятем Валерой. Этот невысокий большеглазый мальчик сейчас стал одним из самых известных и прославленных режиссёров России — Валерием Тодоровским. Да, время удивительно расставляет встреченных тобой на сцене жизни…

Из Москвы я вернулась с небольшим токаревским предисловием к двум своим рассказам — «Французские духи» и «Такая длинная жизнь». Их напечатали в «Авроре», но уже не в легковесном отделе юмористики, а в отделе прозы. Там тогда работала жена поэта Александра Кушнера Елена Невзглядова, на редкость милый и интеллигентный человек. Потом меня напечатали ещё и ещё…

В Ленинграде я жила весело и интересно. Поэтому в эмиграции мне до сих пор кажется, что я из большого шумного и переливающегося разноцветными огнями города, где я ходила на все киношные, литературные и театральные премьеры, волею судьбы попала в духовную деревню, хотя и с хорошими бытовыми условиями.

Правда, уезжали мы не по собственной воле.

Впрочем, всё это я описала в своей повести «Моя эмиграция». Вот уже больше десяти лет живу в Германии, сначала в Кёльне, потом в Берлине… Что сказать?