Как сказал Блейк, «кто не мечтает и не воображает мир в лучших и более изящных чертах и в более сильном и сверкающем свете, чем тот, что могут видеть его несовершенные, смертные глаза, тот просто лишен дара воображения».

— Хватит с меня на сегодня художников, — говорю я.

— Занудные голландцы показывают только внешние черты и контуры. Это всего лишь Аналитика, Но Не Истинная Живопись, — возражает мне Блейк и, делая пренебрежительный жест в сторону кочерги и котла на «Женщине, чистящей яблоки», декламирует:

Возможно ли Мудрость вместить в серебряный

прут,

А Любовь — в золоченый котел?

— В любом случае я не намерена позировать обнаженной, да и холодно мне, — замечаю я и оглядываюсь в поисках чего-нибудь, чем можно было бы прикрыть наготу.

Его рука ложится мне на плечо и останавливает меня:

— Не нужно, Ангел мой, ибо твои одежды — это Свет. А кроме того, я не буду сегодня писать. Покажи мне лучше Чудо, о Ангел моего Сердца.

— Я, кажется, знаю, что может заинтересовать тебя. Я прочитала о них у Ширли Конран, в ее «Сверхженщине».

Я собираюсь продемонстрировать ему несколько особо интересных экземпляров Lepisma Saccharina, или серебристой рыбки. Это такие маленькие, в переливающейся чешуе червячки, что живут за обоями, в основном там, где сыро. Питаются они нижним слоем обоев и клеем. И хотя рождаются они в сырости и влаге, зимой, когда становится холодно, они мигрируют, не вылезая из-под обоев, поближе к источнику тепла — камину или плите.

Блейк опять обгоняет меня и зачитывает фрагмент своей эпической поэмы «Коллембола»:

О серебряная рыбка,

Что пронзает стены!

Серебряная рыбка, поедающая бумагу,

Мельчайшие криптограммы бактерий,

Питающаяся крахмалом, пожирающая грибок.

Мои милые крошки, они ищут тепла,

Но находят жару и огонь.

Ибо рыбке в огне суждено лишь гореть,

А значит — моя рыбка поджарится и умрет…

Прервав чтение стихов, он говорит:

— Действительно, это Чудо.

Вдруг тень опускается на его лицо.

— Ангел мой, Марсия, — говорит он мне, — я пришел, чтобы предупредить тебя об опасности. Иди за мной в прихожую.

В холле Блейк без труда находит влажную отметину на ковре. К ней он и обращается с очередными виршами:

О Мукор, чудовищное порождение грязи!

Не думаешь ли ты, что ты — дитя Радости?

Не осыпаешь ли ты нас своими спорами?

Склизкий червь, мутный ил и болотная жижа!

Облако Ужаса пеленой покрывает Зрительный

Нерв,

С радостью и жадностью служишь ты Сатане!

Во сне я видел сон:

Я видел девушку, вытирающую в комнате пыль.

Дева, — воззвал я, в слезах и соплях,–

Или ты Ангел? Все равно — вот твой рок.

Что есть Пылесос, как не дыхание человека?

И что есть Плесень, как не смерть для какой-

нибудь Кейт или Нэн?

Что есть Грязь и Плесень, как не смерть

человека?

И что есть пылесос со сломанным

вентилятором?

— Мукор разыгрывает тебя, — говорит он. — А когда вернется твой муж, его дудочка заклинателя замолчит, но твое тело будет по-прежнему биться в конвульсиях, сжимаемое в виноградной давильне грибка, страшная боль будет пронзать его. Марсия захлебнется, и Мукор восторжествует. Твой муж — человек здравомыслящий, и, боюсь, он решит, что ты сошла с ума. Я думаю, он попытается успокоить тебя, но в итоге — поверь моему пророчеству — тебя ждут наручники, смирительная рубашка и запертая палата в одной из лондонских лечебниц. Мой дикий Ангел будет пойман и связан, и когда Мукор придет к тебе, спустившись по стене, шипя от удовольствия…