Шрифт:
Флакон вынут из бархатного ложа коробки и водружён на стол.
— А как делить будем? Флакон кому? — деловито осведомляется Люська.
Рита минуту колеблется. Ей тоже хочется иметь блестящую, витую бутылочку.
— Давай жребий бросим.
Люська берёт два криво оторванных клочка бумаги и торопливо пишет на них огрызком карандаша: «флакон» и, на секунду задумавшись, «фига». Бумажки помещаются в старую фетровую шляпу. Рита запускает руку первая.
— Фи-га, — читает она по слогам и морщит в досаде губы. — Всегда так! Видно, мне на роду написано…
Люська радостно хлопает в ладоши, хохочет и хватает флакон. Рита смотрит на неё и тоже смеётся.
Люська достаёт из шкафа склянку из-под старых духов и пытается перелить в неё голубоватую жидкость.
— Не льётся чего-то, — озабоченно говорит Люська. — Дырочка маленькая.
Рита берёт у неё из рук бутылочку и начинает трясти ею над другим флаконом. Однако склянка устроена таким хитрым образом, что выдаёт лишь микроскопические порции заключённой в ней влаги.
— Сразу видно, что французские, — с уважением говорит Люська.
— Так мы всю ночь переливать будем, — покраснев от натуги, выдыхает Рита.
— Вот так дела! — Люська хлопает себя по лбу, приносит из кухни табуретку и, взобравшись на неё, начинает рыться в куче хлама на антресолях. Через некоторое время оттуда извлекается маленькая коробка со шприцем.
— От тех времён осталось, когда я в больнице работала, — говорит Люська.
Игла точно входит в отверстие флакона.
— Ну вот, — причмокивает пухлыми губами Люська. — 17 миллиграммов. Фифти-фифти… — Рита радостно смеётся, запрокинув голову.
— Давай музыку включим! — предлагает Люська. — И потанцуем!
— Там-пам-пам! Трам-пам-пам! — ревёт магнитофон. Рита с Люськой танцуют и подпевают в такт.
— А чего, — запыхавшись, говорит Люська. — Мы теперь платье новое наденем, надушимся, да на каблуках! Да причёсочку! Упадут все!
— Точно! — Рита размахивает руками в такт музыке.
— Мы же с тобой молодые, — кричит в ухо Рите Люська.
— И красивые! Французскими духами пахнуть будем. Всех затмим!
Медведев приходит поздно, когда Рита уже лежит в постели. Не заходя к ней, он проходит в свою комнату и закрывает дверь. Рита слышит, как он раздевается, шурша одеждой, ложится, но не спит, тяжело ворочается с боку на бок, вздыхает.
«Переживает, — грустно думает Рита. — Не простил…» Она встаёт с постели и, осторожно поправив сползшее одеяло на кроватке дочери, подходит к серванту. Достаёт серебристый флакон и кончиками пальцев слегка смачивает шею, виски, грудь.
Затем тихо, чтоб не скрипнула, приоткрывает дверь и ложится на краешек кровати, рядом с мужем.
— Правда, хорошо пахнет? — спрашивает Рита.
— Хорошо, — соглашается Медведев.
Рита кладет тёплую ладонь на его лоб, и они молчат.
А в воздухе летает тонкий, нежный аромат — запах французских духов.
1984
Графиня
В то лето нам исполнилось по четырнадцать. Мы были рослые, симпатичные, развитые и носили короткие — по тогдашней моде — юбки. Мы занимались в литературном клубе при Дворце пионеров. Ленка писала стихи: «Нас потянуло на романтику, На незнакомые слова. Нас потянуло на ромашки, А вдоль дороги лишь трава».
Ленку хвалили. В ней находили проблески юного дарования.
В июне мы остались в городе. Наши одноклассники уехали в совхоз полоть сорняки, а нас с Ленкой по приказу классной дамы, Виконтессы, прозванной так за высокую причёску и очки в золотой оправе, решено было в совхоз не отправлять, а загрузить трудом более квалифицированным. Нам поручили оформить кабинет биологии.
С утра мы приходили в непривычно пустую и гулкую школу, где по коридорам неслось эхо наших шагов, поднимались на третий этаж и начинали рисовать всевозможных гусениц и инфузорий. Дни стояли тёплые, солнечные. Окна были открыты, дул лёгкий ветер, и прозрачные занавески на окнах колыхались. В классе было солнечно и уединённо.
Мы с Ленкой ползали по кускам ватмана, разложенным на полу, и говорили о Казанцеве.
Казанцев — единственный из наших одноклассников — посещал литературный клуб. На поэтических вечерах он читал Блока:
Миры летят. Года летят. Пустая
Вселенная глядит в нас мраком глаз.
А ты, душа, усталая, глухая,
О счастии твердишь который раз?
Дворец пионеров размещался в роскошном, выстроенном в прошлом веке особняке. И наши поэтические вечера обычно проходили в дубовой гостиной, обтянутой тёмно-алым атласом, с тяжёлыми креслами в завитушках резьбы и расписным потолком, из углов которого летели навстречу друг другу пухлые, молочно-розовые амурчики. В этой гостиной Блок звучал в полную силу.