Шрифт:
Ленка вытягивает губы в трубочку и ревёт ещё безутешнее.
— Да ты что? — продолжаю я свои увещевания. — Ну, были бы ноги у тебя какие-нибудь кривые или волосатые, тогда ясно. А так что? Хорошие ноги. Длинные.
Ленка вытягивает ноги и начинает их придирчиво осматривать.
— Думаешь? — спрашивает она с надеждой и перестаёт всхлипывать.
— Конечно, отличные ноги. Блеск!
— Тогда почему он так хохотал?
— Это от восторга.
Ленка сидит неподвижно и думает над моими словами.
— Никакая она не графиня вовсе, — говорит мне по телефону Казанцев. — Она музыкантша. В консерватории преподавала, а сейчас на пенсии. Портрет Блока ей один знакомый художник подарил. Она сама мне сказала. Художник Блока хорошо знал, дружил с ним…
— Ленка! — кричу я в комнату. — Художник с Блоком дружил! С живым Блоком, представляешь? Мне Казанцев сказал.
— А обо мне он ничего не сказал?
— Ничего.
— Совсем ничего?
— Совсем, — говорю я упавшим голосом.
— Ну и наплевать мне на ваших с ним художников! — кричит Ленка, и лицо у неё становится некрасивым и злым. — Знать никого не хочу! И тебя тоже! Что ты ко мне пристала?
Я стою, прислонившись к косяку двери, смотрю на её красное, залитое слезами лицо и молчу. Мне Ленку жалко.
…Проходит время. И на поэтическом клубном вечере среди других выступает Ленка. Она появляется на сцене в короткой юбочке и белой кофте с отложным воротником. Густые волосы распущены по плечам и отливают в луче света перламутром. Блестят глаза, порозовели щёки. Она читает тонким, нежно дрожащим голосом: «Нас потянуло на романтику, На незнакомые слова. Нас потянуло на ромашки, А вдоль дороги лишь трава…»
1985
Такая долгая жизнь
Июнь выдался на редкость знойным. На улице плавится асфальт, и женские каблуки оставляют в нём круглые глубокие вмятины. Сверху кажется, что тротуар сплошь покрыт оспинами. У автоматов с газировкой очереди. В городском транспорте все стараются сесть на теневую сторону. Жара.
Мы стоим в прохладном вестибюле школы, около сваленных в кучу рюкзаков. Занятия окончены, табели с оценками — на руках, впереди три месяца последних летних каникул.
— Все в сборе? — оглядывает нас учитель физкультуры Николай Николаевич.
— Все! — нетерпеливо галдим мы.
Николай Николаевич, или сокращенно Кол Колыч, молод — всего два года назад закончил педагогический; сухощав, белобрыс и щедро покрыт веснушками, за что имеет вторую кличку — Рыжий. Ему поручено отвезти нас на туристский слёт школ района.
Мимо, постукивая острыми каблучками, идёт наша англичанка.
— З-з-драст, Валентина Андреевна! Поехали с нами!
Валентина замедляет шаги.
— С удовольствием, но мне экзамены у выпускников принимать надо.
— Жаль, — притворно сочувствуем мы, откровенно радуясь при этом, что нам ничего не надо сдавать.
Кол Колыч смотрит в сторону и поддевает носком ботинка рюкзак. Ленка Гаврюшова, первая сплетница класса, уже все уши прожужжала нам о том, что между Валентиной и Кол Колычем «что-то есть». Вот и смотрит наш учитель в сторону, пытаясь обмануть бдительность воспитанников.
— Счастливого пути! — машет рукой Валентина.
Кол Колыч, забыв о конспирации, завороженно смотрит на её розовую ладошку и не трогается с места.
— Пойдёмте, Николай Николаевич, — дёргает его за рукав Витька Егоров. — На электричку опоздаем.
В дороге наш педагог поёт под гитару песни, по большей части лирические, протяжные, и часто вздыхает. А мы смотрим на мелькающие за окном деревья, лужайки, кусты — ослепительно зелёные и свежие, на разноцветные домики за окном, болтаем и постоянно хохочем, не потому, что видим или говорим что-то очень смешное, а потому, что молоды, здоровы, счастливы и жизненная энергия бьёт в нас ключом, как вода в горячем кавказском ключе. Впереди купание в озере, ночёвка в палатках, танцы под репродуктор, укрепленный на сосне. А что ещё в шестнадцать лет надо?
На соревнования по туристской технике нас с Морковкой не взяли. Морковка — моя одноклассница. Настоящее её имя — Лариса Морковина, но так она числится только по классному журналу. Мы же вспоминаем об этом только тогда, когда Ларису Морковину просят к доске. А так: Морковка и Морковка. Лариска, как все толстушки, добродушна и поэтому не обижается.
Морковку не взяли на соревнования из-за её пышных форм.
— Под тобой верёвка может оборваться, — сказал Витька Егоров, только что избранный капитаном нашей сборной. — Оставайся и вари с Дашковой суп. — Он солидно откашлялся. — Это тоже ответственно.