— Нет, так нельзя, — возражает L яростной немой речи X. — Я бы не стал так безоговорочно. o:p/

Там что-то происходит, у X сменилось настроение, и L точно знает, что сейчас последует отповедь, гневная тирада. Ее он, впрочем, не слышит, но от этого не легче. Ухо, прижатое к трубке, горит. Лепет молчаливых слов разлетается по комнате. Чем бы все это могло быть, думает L, а вот уже вовсе и не думает, роняет трубку, но X на том конце кладет ее на рычаг, а что при этом думает X, уже никто никогда не узнает (заперся X и ключик выбросил), а что думает L — ничего не думает, дремлет в золотой тьме, просвеченной фонарем с улицы, и жена рядом, L понемногу замирает, засыпает, вечность проходит над ними, X больше ничего не говорит — было молчание, а теперь безмолвие. Снег принимается идти, и к утру улицы обваляны, а к полудню засыпаны. o:p/

o:p /o:p

o:p /o:p

33. СВОЙ o:p/

o:p /o:p

Многие думают, что я вернулся потому, что у меня отобрали бизнес. Нет, это не так. Вернее, бизнес у меня действительно отобрали, но это случилось гораздо раньше, и это был уже не первый бизнес, который я потерял. Я умею терять, умею подниматься и начинать все сначала, и я действительно начал все сначала, уже по третьему разу. Я снова открыл свое дело, было очень трудно, но мы снова начали подниматься. К моменту, о котором я говорю, мы уже почти вышли на тот уровень, когда не то чтобы можно не беспокоиться, но когда фирма живет, когда это нормальный рабочий режим, вот какое было положение мое на тот момент. Я двадцать лет был предпринимателем, целая жизнь, и на тот момент я не был банкротом, не был в жопе. Просто мне позвонил директор нашего завода, тот парень, с которым я когда-то работал бок о бок, и сказал: возвращайся. o:p/

o:p /o:p

Вам может показаться: в каком смысле «нашего» завода, завод же всегда был государственным, а тот бизнес, который был у меня, он был действительно мой, например. Ну, на это я не знаю, что сказать — тут у меня нет ответа, почему это так, а не иначе. Я спросил: ну и сколько ты мне даешь на обдумывание? Пять минут, говорит. Ну, мне не понадобились. o:p/

o:p /o:p

o:p /o:p

34. ЧУЖОЙ o:p/

o:p /o:p

Как хорошо, что ты вернулся. Стал такой темненький. А мне нравится. Чем-чем вы торговали? Метизами. Ну вот, от железяк тебе не уйти. Развалились? Ага. А мы тут нет. А мы тут — вот... Да-да, девяностые, они прокатились... укатали. Устал немного. Сбежал с производства за легкой наживой. Ничего. Ты здесь незаменимый будешь. У нас всего тысяча народу. Так что заменимых нет. А будешь ты у нас... О! Ты будешь пиаром. У нас нет пиара. Мы дадим тебе кабинет, который раньше арендовало посольство Сенегала. Там, правда, немного пыльно и висит типа магическое зеркало вождя. Но ты пыль вытри. А с зеркалом я тебе напишу, как общаться. Военспецам, гы-ы, командует — слушаются. o:p/

Кабинет посольства Сенегала уныл. Магическое зеркало висит и не отсвечивает. За окнами тоскливый заводской двор. Пыль полосатыми слоями висит в неподвижном воздухе. Лампочки дневного света бушуют и трещат над головой. Чего Данилка тут навертел-то? Завод вроде. А не предвиделось никакого завода-то. Открывает шкаф; вываливаются кипы старых чертежей. Берет их в охапку и отправляется во двор, к помойке. Чиркает спичкой. Будешь мне рассказывать. o:p/

Никто небось не вернулся. Один он такой дурак возвращаться. Как быстро проходит жизнь! Жизнь-то, о-о, как быстро она проходит! И какая тоска! Какая тоска! Над заводским двором тоскливое серое небо. А прошло-то всего десять лет! Десять лет-то всего только прошло! (Попирая ногой пепел старых чертежей.) Выгребная яма для снега. Розовая линия на стене. К горлу подкатывает тошнота. o:p/

Вдруг на периферии взгляда возникает странная сцена. Молодцеватый страшнозубый юноша катит тележку, на которой качается огромный штабель коробок, утыканных фиолетовыми печатями. Вокруг тележки вьется старушка Тася-регулировщица в драных уггах своей правнучки. Ее лицо покрашено в могильно-арлекиновые цвета. Брови зачернены. Привет, Z! — кричит Тася. Скажи своему приятелю, чтобы хоть, что ли, щебенки подсыпал! А лучше заасфальтировать! Ты где был-то, Ходжа, в армии? Родину защищал? Нелепость Тасиного предположения заставляет страшнозубого юношу разгоготаться неожиданно смешным смехом. Z замечает, что в ушах у него монеты. Помочь довезти? Не надо! Мы тут уже каждую выбоину знаем! Давай, C, двигай! Давв-вай! — и они исчезают в боковой норе главного корпуса, вдвинувшись туда с лязгом и кряхтеньем. Сапоги у обоих рваные. У меня скоро будут такие же. o:p/

На лестнице Центральной башни все как прежде. Не померкли кинескопы, которыми обклеил стены директор V. В кабинете директора по производству орет директор по производству, несгибаемый F. Потому что четвертый день не могут сделать нужное количество!! Нет, тебя я не виню, ты ни при чем! Ты заказал — тебе должны сделать. Но вы-то какого хера вы не работаете?! Все месяц на ушах стоят! Стараются сроки соблюсти! А потом из-за вас все летит к чертям собачьим!!.. Меня ЭТО не волнует! Это я знал уже в прошлом году!!. К вам перевели I и U, для вас ВСЕ сделали! Чтобы вы стали нормально работать!! Идите!!. Позор!!. Из кабинета на Z вываливается начальник девятого цеха Пал Палыч P (младший, тот, что мыл «Волгу» директора N) с пылающими ушами и выпученными глазами, за ним летит главный диспетчер A, а за нею начальник шестнадцатого G на полусогнутых. Z стучится и заходит. F пьет из носика чайника. Ага, Z, приперся! Блудный сын! То-то же! А я тебе говорил — держись за трубу, сынок! Держись за трубу! Не расстраивайся, ты бы все равно директором не стал! Ххех. Ты приходи завтра веселиться, там молодежь устраивает что-то нерабочее. Все, вали, у меня дел. Скажите, а где теперь Симочка M. Ушла? Нет, работает себе... Их, знаешь, во внутренний двор перевели. Ну ладно! Увидимся! — F резким движением тушит сигарету и хватает трубку: алло! (Впечатлительный F подражает директору N, при котором начинал; демократичное тиранство; умение увидеть человека в работнике, и наоборот; замашки; сигареты; всех по именам и на ты; спиртяга в чайнике.) o:p/

Ну что: к M. Лучше сразу. В первый же день. Увидеть, плюнуть и забыть. Z входит во внутренний двор. Ворота туго забинтованы пожарным шлангом и замазаны известью. Мелом крест. Z поскальзывается и с размаху падает на лед. Ладони ошпаривает. Z вскакивает как пробужденный. Напутал старик, что ли. В какой еще двор?! Значит, с той стороны. Однако 15:30; спешить надо, уйдет. Z скачет обратно к Центральной башне. Вбегает на пустынный второй этаж (а были здесь цеха и цеха, народу было густо). Кажись, где-то тут был сквозной проход. Этот? Нет, этот! Перекрасили, ничего не узнать. Z устремляется по проходу. Поворот, еще один. Новые двери и вывески. Выход на зеленую лестницу. Теперь — странный выверт — надо подняться на третий, потом через коридор, а там вниз во внутренний двор. Наверху темно. Так и должно быть, свет впереди. Z на ощупь пробирается по коридору третьего этажа. Где же свет? Маленькая лесенка вниз, тут когда-то был отдел технической документации, сверхсекретная Маргарита Константиновна ела документы перед прочтением, а теперь, похоже, тут никто не то что не работает, а даже и не бывает. Z становится не по себе. Нет, кажется, отсюда выхода во внутренний двор нет. Может, спуститься по зеленой лестнице? Так же, на ощупь, — назад; вот уже и выход на зеленую лестницу; теперь вниз на второй... но дверь, тяжелая дверь, обитая клеенкой, оказывается запертой. Чья-то рука захлопнула эту дверь, пока Z метался по закоулкам и тупикам отдела технической документации. Или, может, ветер. Но теперь выхода вообще никуда нет, больше отсюда нет выходов. o:p/

Z садится в продавленное старое кресло, на площадке зеленой лестницы, между вторым и третьим. Тускло светит лампочка сквозь сетку неработающего лифта. Z закуривает. Времени без пятнадцати четыре. Она, конечно, уже ушла. Вполне может быть и так, что... Что здесь вообще никто не бывает постоянно. А это значит, что... до Нового года никто тут и не появится. Никакой на свете зверь не откроет эту дверь. Мобильник Z остался в кабинете. Но ему нестрашно. Я почти не спал сегодня. Ворочался, о чем-то думал, думал... Понятное дело, я думал о M. Не об этом же сраном заводе «Свобода». Я вообще пришел сюда только потому, что ведь надо же куда-то прийти. Но я здесь чужой. Я и тогда был здесь чужим. Мне надо уехать жить в теплую страну; я полуузбек, полуеврей. «Какой ты стал темный». Пыльный зеленый свет, как в зрительном зале на генеральной репетиции спектакля. Мысли Z торжественно громоздятся и путаются. Он дремлет. o:p/