– А пирамиды когда строили?-удержал его вопросом Евлампий.

– До потопа. Тыщ пять лет назад.

– При этом, ну молодом, как его?- Евлампий подтолкнул деда Павла в бок.

Тот произнёс:

– Тутанхамоне.

– Чего вас туда понесло?- поинтересовался Сашка.

– Так по телевизору показывали вчера. Вот мы вдруг и заспорили только что. Там, в пирамиде, япошки дырки крутят, хотят клад найти,- ответил дед Павел.

– Это пирамида Хеопса. Ей больше четырёх с половиной тысяч лет. Высота сто сорок шесть метров с гаком, гак – шестьдесят сантиметров. Построили её, обложив в основании природную скалу. Ставили в честь и при жизни фараона Хеопса, отсюда и её название. Тутанхамон жил гораздо позднее, на тысячу с лишним лет, и в его правление пирамид уже не строили.

– Так не он строил?- спросил дед Павел.

– До него строили.

– Вот так, Евлампий. Не могёшь ты со мной тягаться.

– Погодь,- Евлампий не желал соглашаться.- А как доказать?

– Спорили на что?- спросил Сашка.

– Кому завтра ствол пилить,- дед Павел показал на бревно.

– Выходит, мне распускать дуру,- Евлампий хлопнул по лесине в сердцах.

– Дурному и работа соответствующая,- обняв его за плечо и смеясь, сказал дед Павел.- Другой раз не спорь.

– Теперь поостерегусь,- Евлампий почесал бороду и обращаясь к Сашке, спросил:- Что, Сань, опять в бега косишь?

– С чего это ты?- Сашка сел на бревно рядом со стариками.

– Звонить тебе стали часто, вот мы и рассудили, что сбежишь скоро,- ответил дед Павел.

– Осенью сбегаю недельки на две, а зимовать тут буду, дальше – видно станет. Новости смотрите? Что там ноне?

– Всякую ерунду показывают,- сказал дед Павел. Он при показе новостей жутко язвил и передразнивал всех, кто выступал.- Петушки по шесткам расселись, уж который день не появляются. Дикторша сказала, что главный наш на отдыхе в Крыму.

– Смотри, они тебе накукарекают,- передразнил его Евлампий.

– Пущай выкусят,- дед Павел сложил пальцы в фигу.- Сань, скажи, как такие на свет родятся, смотреть больно. Не было бы этой коробки и мы были бы в стороне, а так поневоле обсуждаем вот. Лучше бы не знать, что они, деятели эти, есть.

– Бабы рожают, как и прежде, а общество воспитывает,- ответил Сашка.

– А этот сибиряк – Ельцин. Да я бы с ним рядом срать не сел, уж больно он вонючий, жуть какой. Его слюной металл можно склеивать, столько в нём желчи. Нет, он не сибирских корней, не нашенский он или урод. Такое случается,- дед Павел сплюнул.

– Его партия испохабила,- Евлампий вздохнул.- Раньше-то, небось, в каждую задницу заглядывал, а волю дали, растерялся, да и в свою не с руки смотреть.

– Так пусть приедет в наши посмотрит,- дед Павел зычно захохотал и сквозь смех простонал:-Ума может прибавится.

Ничего не зная о событиях, происходивших в стране, старики, привыкшие к прямому общению, взгляду глаза в глаза, словам, произносимым и выполняемым, получив телевизор под конец жизни и неизвестно чем руководствуясь в своих оценках по поводу того или иного факта, показанного на экране, ни разу не ошиблись. Все политики и руководители страны получили прозвища. Горбачёва назвали "лысым бомахом". Ельцин получил прозвище "лось". Председатель Верховного Совета Лукьянов был поименован "замшевым". На вопрос Сашки: "Почему?", старики ответили: "Слишком гладкий и мягкий". Руслан Хасбулатов стал "апостолом" с объяснением, что те тоже писали. Министр обороны Язов получил кличку "дредноут" за свою непробиваемую, как у бронированного крейсера, прямолинейность. Николай Травкин, чьи выступления несколько раз транслировали, был назван "хорошим глупым мужиком". Гавриил Харитонович Попов, показанный купающимся в проруби, был окрещён "налимом". Собчак долгое время обсуждался стариками и был прозван "лопатой", можно, мол, и канал копать и могилу. Депутаты Верховного Совета – "бурундуки", каждый свою норку обустраивает и туда тащит, между делом выскакивает к микрофону, посвистит и прячется. Проницательности стариков не было предела. Юрик, спокойный парень, шаставший по округе ко всему принюхиваясь, получил прозвище "шайтан-бойтан", а засыпавший их вопросами Тирк,- "ангелом", по примеру тех ангелов, что Господу покоя не давали, выпытывая Создателя обо всём,- пояснили они.

Дедам, прожившим многие годы в отрыве от людей, не оформлявшим пенсий и не получавшим от государства ничего, было наплевать на происходящее в стране, но чувство принадлежности к народу и вечному, не важно с какой властью, под названием страна, частью которой они были, всё-таки отражалось и в них.

– Что, Санька, некому этих охламонов в Москве разогнать?- спросил дед Павел.

– Некому. Там, в столице, каждый о себе заботится, а до остального народа им дела нет.

– Испокон веков народ наш страдает. По что?- не унимался дед Павел.- Аль бабы наши не так родят, аль ещё причина какая есть? Сплошное кровопускание,- подвёл он итог.

– Хуже всех пришлось крестьянину,- сказал Сашка.- Его совсем замордовали. Сколько экспериментов на нём поставили уже, а всё продолжают безостановочно.

– Пожалуй, если мне память не изменяет, то самое время для него сладкое пришлось на начало века,- дед Павел тяжело вздохнул, видимо вспоминая прошлое.

– Тебе-то что до земли?- урезонил его Евлампий.- Ты ведь не пахал, не сеял.

– Чудак-человек. Я строил, золото копал, и чем хуже ему, кормильцу, было, тем сильнее я пупок надрывал. При Николашке я мог деньгу зашибить за полгода и полгода жить потом в разгуле, а при нонешней власти, хоть бы я сто лет горбатил, всё в песок уйдёт. И труд мне мой не в радость. Ты вот зачем со мной сюда сбёг?- сердито спросил дед Павел.

– Дурной был, вот и согласился,- ответил Евлампий.

– Во, Сань, что жисть с человеком делает. Смотри. Всю войну он коноводом прошёл, пушки таскал. Фриц его дважды пометил, медальки имеет за то. Европу видел, а ума не нажил. Истукан.

– Идол,- поправил его Евлампий.

– Царя небесного,- добавил дед Павел.

– Не забижай,- насупился Евлампий.

– Чем это я тебя обидел? Тем, что мы с тобой тут не от сладкой жизни оказались? Нехристь ты, ей-богу. Да не будь тут Саньки, не объявись он тогда на тропе раненый, нас бы давно черви съели.