Стара-Загора, улица Славянска, 45, господину Николаю Лилиеву, мобилизованному в Болгарскую армию.

Дорогой Николаша!

Получил твою открытку, в которой ты сообщаешь, что призывная комиссия признала тебя годным к службе в армии. Как я завидую тебе, что ты будешь участвовать в славной войне за освобождение наших стонущих в рабстве македонских и фракийских братьев! То, что она скоро вспыхнет, ни для кого не секрет, эта весть носится в воздухе. Завидую и Димчо, и Косте (Коста Кнауара. — Прим. мое), и Людмилу. К сожалению, долг службы приковал меня к нашему дипломатическому представительству в Лондоне, и все мои усилия вернуться на родину и участвовать в «славном походе на Константинополь» ни к чему не приведут — дипломатические законы, как и военные: приказано и все тут. Утешусь тем, что мысленно буду с вами, узнавая из прессы о ваших славных воинских подвигах.

Что рассказать о себе? Этим летом Лондон ужасен, скучен и нелеп, надменные англичане смотрят на нас, балканцев, как на каких-то курдов. Вчера я был по делам в Форейн оффисе; лорд, который меня принял, даже не подал мне руки, как бы опасаясь прикоснуться к человеку, в жилах которого течет не голубая кровь. С Башей я давно порвал; она плакала, билась в истерике, кричала, что покончит с собой, если я ее брошу. В конце концов в Париж приехал сам генерал Урбански и, слава богу, увез ее. Иначе она, с ее больной психикой и патологическими вспышками ревности, могла бы помешать моей дипломатической карьере, которая именно теперь обещает дать блестящие плоды (прямо не верится!). Однако довольно обо мне. Как видишь, будничная и скучная жизнь, тягостная, несмотря на внешнюю привлекательность служба. Не остается ни минутки для чтения, тем более для литературных опытов. Я выслал кое-что в «Осу», бай Митьо написал мне, что материал опубликован, и это единственное, что я «сотворил» за весь год, который какой-нибудь критик в будущем, вероятно, назовет «тяжелым» лондонским творческим кризисом писателя». Тебе же, граждански мобилизованному, я могу только позавидовать: у тебя есть время читать и писать, насколько я могу об этом судить, твое имя — Лилиев — не сходит со страниц журналов, и, что самое важное, после долгого пребывания в Париже ты вновь оказался на родине, в то время как я… впрочем, до каких пор будет продолжаться мое изгнание, до каких пор я буду скитаться, забытый миром, по опостылевшей чужбине? `A propos, еще хорошо, что здесь, в дипломатическом представительстве, есть одна дама, молоденькая болгарка, переводчица, пожалуй, наш единственный дипломатический служащий-женщина, симпатичная и красивая, дама из хорошей семьи, рода Чомаковых из Пловдива, родственница придворной дамы Петровой-Чомаковой. С ней наедине я могу досыта разговаривать на болгарском языке, она читала твои стихотворения — ведь ты преподавал в Пловдивской девической гимназии, знает их наизусть, прекрасно декламирует, и это, пожалуй, моя единственная радость и утеха в эти тяжкие и героические времена, которые настали для нашей родины (все-таки война с вековым поработителем, империей, которая, хоть и «больна», но располагает гораздо большими экономическими и военными ресурсами, чем мелкие балканские государства, вместе взятые.).

Дорогой Николаша, cher Nikol'a, хватит, больше не буду надоедать тебе рассказами о моей неудачливой жизни. Желаю тебе счастливой военной службы, а если вспыхнет война — победной славы! Передаю привет от Фани (Стефани Чомаковой), которая, надеюсь, в один прекрасный день может стать госпожой Незнакомовой. Дай бог, дай бог, потому что она поистине разумный человек и довольно хорошо обеспечена материально (это, конечно, снова покоробит твой слух, привыкший к нежным голосам муз).

До свидания, молодой воин! Обнимаю и целую.

Твой Петя (Питер, так называет меня Фани).

14 августа 1912 г.

Лондон

P. S. Мой новый адрес: Болгарское дипломатическое представительство, Марлоу-стрит, 8. Пиши мне сюда, так будет спокойнее в эти неспокойные времена.

Петя.

IV

Битоля. Штаб III Болгарской армии. Военному корреспонденту г-ну Николаю Лилиеву.

Шер Николай!

Получил твою трогательную открытку с фронта, на котором меня в силу обстоятельств, увы, нет. Как же мне жаль, милый, бесподобный Коля, что мои неотложные дипломатические обязанности не позволяют мне принять участие в этой войне и я не могу внести свою лепту в борьбу за объединение нашего Отечества. Я всегда был неудачником — так-то, мой друг. Почти все вы на фронте: ты, Людмил, Димчо, Каста, богомил Николай, поддерживаете дружеские связи, время от времени, насколько позволяет военная обстановка, видитесь. Скажи мне на милость, что мне делать здесь, в этом скучном, безобразном Вашингтоне, в этом огромном сумасшедшем доме, где надо мною все больше довлеет ненависть американцев к союзникам (в том числе и к нам, болгарам, хотя никто здесь даже не знает, белые мы или черные и где точно находимся — в Азии или Африке). Антанта привлекает здесь на свою сторону все больше сторонников, и, учитывая развитие событий… Но не буду предсказывать, смущать сомнениями ваш бодрый воинский дух.

Коля, а что там происходит в действительности? Знаю, что имеются… соображения, но сможем ли мы и далее отражать натиск англо-французов и сколько это продолжится? Ответь хотя бы намеками… Если я понимаю вашу символическую поэзию, то, наверняка, пойму и эти намеки. Только, пожалуйста, не обижайся, это просто дружеское подтрунивание. Я здесь почти ничего не пишу, кроме маленьких юмористических вещичек — настолько погряз в бюрократии и уйме глупых светских служебных обязанностей, да и жена моя, Фани, против того, чтобы я продолжал писать: это (sic!!!) компрометирует меня как дипломата. Я, наверное, забыл сообщить тебе, что 4 декабря 1915 года, сразу же после объявления войны и моего перевода в Штаты, я женился, правда, немного поспешно, но c’est la v'erit'e, самая что ни на есть горькая истина. Тебе я могу признаться: это не брак по любви — бескорыстная любовь осталась в Болгарии. В данном случае я скорее подчинился дипломатической традиции — ты же знаешь, как неблагосклонно смотрят на дипломатов-холостяков, которые становятся легкой добычей иностранной разведки. Так что, что я пишу теперь мало и втайне, объясняется главным образом запретом моей супруги. Но мне будет трудно отказаться от этого занятия, хотя по сравнению с вами я, брат, отстаю, страшно отстаю.

И вот сижу я здесь в канцелярии представительства и — о ирония судьбы! — вместо того, чтобы, подобно тебе, держать в руках ружье, держу американскую авторучку и строчу дипломатические сводки, которые, как мне кажется, никто не читает. Ох, скорее бы закончилось это изгнание, чтобы наконец вернуться на родную землю и назло Фани отдаться моему истинному призванию. Кстати, выходит ли еще «Барабан»?

Дорогой Николай, ты просил выслать тебе последние стихотворения Уитмена. Выполняю твою просьбу, но дойдет ли до тебя в далекую Битолю эта тоненькая книжка, которую я так и не успел прочесть? Океан кишит немецкими подводными лодками, они вроде не торпедируют американские суда, но, как знать, в заварухе все может случиться. Я снова разболтался, видимо, виной тому ностальгия, ноты прости, брат, я бесконечно одинок.

От друзей я узнал, что первый год войны ты провел в окопах рядовым. Это правда, Коля? Если это так, то я очень завидую тебе: кроме того, что ты прекрасный поэт, ты еще и храбрый болгарский воин. Каждый может пожелать себе такой судьбы!

Но довольно пожеланий! По-братски обнимаю тебя, шер Николя, а ты, в свою очередь, по возможности, обними всех остальных друзей (ведь идет война, и, насколько я смог прочесть между строк твоей открытки, положение становится все трев…)