— Потому что ты мне нравишься, дорогой, — сказала Агата и крепко прижалась ко мне. — Я решила продолжать игру. Да к тому же мне очень хотелось узнать, как ты открываешь замок двери амбулатории.

— Разве тебе не приходило в голову поискать свой ключ, — удивился я. — Он выпал из кармана твоего халата, когда ты так старательно меряла мне температуру.

И мы оба счастливо засмеялись. С той ночи амбулатория стала местом наших тайных встреч. Как я проклинал свой молодой организм за то, что выздоравливал не по дням, а по часам. Почти месяц Агате удавалось подделывать показания термометра в пределах, которые обеспечивали мне дальнейшее пребывание в госпитале. Но однажды ее отправили в Салоники по какому-то делу, и она пробыла там без малого неделю. Замещала ее медсестра с лошадиной мордой, и тут все всплыло на поверхность. Не дождавшись даже Агаты, меня одели в болгарское обмундирование и в спешном порядке отправили на остров Самофраки в лагерь для военнопленных. Так что мне не удалось ни попрощаться с моим розовым ангелом, ни обменяться адресом. Я чуть не лопнул от досады и горя, чуть раны не открылись.

Но потом все прошло. Жизнь в плену не предрасполагает к стабильности чувств. Меня перемещали из лагеря в лагерь, пока я, наконец, не очутился в Марселе, где меня и застигло перемирие, а потом и окончательный мир, подписанный нашей делегацией в Нейи. Воспоминания об Агате начали бледнеть, хотя где-то там, в глубине души…

В 1919 году я вернулся в свою многострадальную родину, которая тогда была оккупирована сенегальцами. Женился, обзавелся детьми, начал пописывать и через года два-три стал известным писателем-юмористом Петром Незнакомовым. Но однажды…

Сижу я в кафе «Царь Освободитель» и листаю журнал «Везни» Гео Милева. Подсаживается ко мне Николай Райнов.

— Слушай, Пеца, ты детективным чтивом интересуешься? — как обычно не поздоровавшись, спрашивает он.

— Да, — отвечаю. — Это тоже литература, хотя вы, эстеты… А в чем дело?

— Мне здесь попалась интересная вещица, — говорит Райнов. — И что любопытно, автор — женщина. Ты знаешь мое отношение к женщинам. По мне, так они не способны даже гювеч приготовить, а вот эта взяла и написала роман, причем с довольно странной интригой… Одним словом, мастер. Это я тебе говорю.

И показывает мне книжку из французской серии «S'erie noire». На обложке — какой-то кровавый ужас.

— Так ты говоришь, что мадам писательница — француженка? — спросил я, без особого удовольствия беря в руки книгу.

— Англичанка, — ответил Николай. — Но, в отличие от нашего брата, ее уже переводят на французский.

Имя англичанки, набранное большими черными буквами на фоне кровавого ужаса, — Агата Кристи, не говорило мне ровным счетом ничего. Раньше я не знал такой писательницы. На титульной странице был помещен большой портрет автора — весьма полной русоволосой женщины в очках. И вдруг мне показалось, что я уже где-то ее видел. Да, так оно и есть, ведь еще пять лет назад, как только открывалась дверь отделения «безнадежных» в военно-полевом госпитале в Салониках и входил очкастый ангел с закругленными формами, я испытывал трепетную страсть.

Дома я прочитал роман на одном дыхании. То был один из ее первых шедевров — «Убийство в «Восточном экспрессе». Мое салоникское предсказание сбылось — херувим Агата стала автором детективных романов и приобрела мировую известность.

Разумеется, я тотчас же написал ей письмо, а затем выбил у тогдашнего министра народного просвещения Стояна Омарчевского творческую командировку и отправился в Лондон. Билет взял на «Восточный экспресс» — тот самый, который она столь загадочно описала в своем романе. Я подумал, что это будет для нее дополнительным сюрпризом, особенно если по дороге меня пристукнут.

Сначала она меня не узнала (от спокойной семейной жизни я тоже малость раздобрел), но потом, несмотря на всю сдержанность разбогатевшей английской леди, бросилась мне на шею. Оказалось, что она как раз развелась после неудачного брака с каким-то маклером. Словом, прошла безгранично счастливая неделя, в конце которой я уже писал Стояну Омарчевскому, что задерживаюсь в Лондоне, правда, уже за свой счет, и мне было плевать на его командировочные. А домой я сообщил, что в местных архивах нашел очень интересный сюжет для исторического романа. Жена так и не узнала, что, собственно, задержало меня в этом проклятом Лондоне, который в те времена приносил моей родине только беды.

В Болгарию я вернулся накануне сентябрьских событий (имеется в виду восстание 1923 года. — Прим. пер.). Конечно, никакого романа я не написал. Сюжет, который мне посчастливилось обнаружить в английских «архивах», оказался слишком пикантным для все еще патриархальных в ту пору болгарских нравов. Зато в последующих романах Агаты отрицательные герои были наделены этаким диким балканским примитивизмом.

Хотя и косвенно, я все же способствовал творческому росту знаменитой писательницы.

ЖЕНЩИНЫ И ВИНО! ВИНО И ЖЕНЩИНЫ!

С Кириллом мы познакомились заочно задолго до того, как скрепили свое знакомство рукопожатием и стали друзьями, если вообще можно говорить о близком знакомстве с этим вспыльчивым, подозрительным, опьяненным своим мнимым величием человеком. Как молодой и начинающий поэт, он сотрудничал в общественно-литературном журнале «Жизнь», основанном в Сливене в конце прошлого века литератором, общественным деятелем и всесторонне одаренным культуртрегером Стефаном Гидиковым, который был мне вроде как родственником: родительница моя Кера приходилась ему то ли сватьей, то ли золовкой (мне так никогда и не удавалось вникнуть по-настоящему в загадочные хитросплетения сливенских родственных связей). Вот, в сущности, как произошло это заочное знакомство: взял как-то я в руки свежий номер «Жизни» (был я тогда 18-летним оболтусом, протиравшим штаны в последнем классе Сливенской мужской гимназии, а в свободное время подрабатывавшим в типографии моего дяди Стефана) и первым, что бросилось мне в глаза, было длиннющее стихотворение с претенциозным названием — «Пепина», принадлежавшее перу неведомого мне дотоле поэта Кирилла Христова (хоть бы удосужился придумать себе какой-нибудь сносный псевдоним, подумаешь — Христов, как будто не поэт, а пекарь). Читаю — а в то время поэзия просто сводила меня с ума — и что же? Вижу, что упомянутый псевдопоэт напичкал свое так называемое стихотворение сплошной житейской прозой: