— Я не чокнутая. Не чокнутая. — Брызжа изо рта кровью, сунула зубы в карман Бабулиного пальто. Слова во рту звучали раненно, изувеченно, но вылетели из него жестко, как предсмертный вой: — И никогда я чокнутой не буду!

Миссис Тумак шагнула поближе, предстала вся перед ней — волосы уже убраны на место, под тугую косынку. Выглядела мрачно и невозмутимо.

— Тебя предупреждали. Тебя вежливо предупредили, а ты не слушала — ты зачем не слушала?

— Я не могуслушать. Не могу простослушать.

Она медленно повернула голову, шатко, целя здоровым глазом, увидела, что в амбаре есть и другие. У открытых ворот топтались тени в мужских шляпах, курили, молча наблюдали. Одна шляпа шагнула совсем близко. Меган присела на корточки, похлопала Ри по лицу, сказала:

— Ну и что мы с тобой делать будем, миленькая? А?

— Убьете, наверно.

— Эту мысль уже высказывали. Другие есть?

— Помочь мне. Такую никто ведь не предлагал, правда?

Незрячий глаз раздуло, и он весь слипся, туго натянувшись. Там все опухло, Ри попробовала разлепить веки, но этим глазом даже дневного света не чуяла. Пришла пора сплюнуть кровь, она вырвалась изо рта тяжелыми комками, за которыми тянулись нити слюней — по щекам, подбородку. Языком Ри щупала обрывки собственного мяса, отставшие от плоти внутри губ. Юбку на ней порвали, все ноги в синяках, наливавшихся все более мерзкими красками.

Меган сказала:

— Я как-то на днях уже пыталась тебе помочь, а смотри, до чего дошло.

Группа у дверей стала расступаться, пропускать кого-то, и, хотя имени никто не произнес, Ри знала: в амбар вошел Тумак Милтон. Можно было определить, что к ней шагает силуэт в шапке — тень в старинной фермерской зимней шапке с растягивающимися ушами и верхом, как цилиндр. Меган глянула на подходящую к ним шапку, затем встала, быстро убралась в сторону.

Над Ри воздвигся Тумак Милтон, легендарный человек, лицо — памятник из озаркского камня, с выступами, углами и холодными тенями, которых никогда не касалось солнце. Борода-лопата посерела от старости, но двигался он молодо. Присел, схватил ее за подбородок и повернул голову из стороны в сторону, изучая урон. Он оказался больше, чем Ри думала, руки сильные, как ливневый поток. Глаза вовнутрь заглядывали до глубины, ни о чем не спрашивая, и брали все, чего б ни пожелали.

Он произнес:

— Если тебе есть что сказать, деточка, лучше говори сейчас.

В голосе его были занесенные кувалды и длинные тени.

Ри чувствовала, как жжет моча, высыхающая у нее на ногах, извержение погуще хлюпало в трусах. Из-под крыши на них смотрели голуби.

Пахло пропитанной потом кожей, рассыпанным кормом, испуганными телятами. Ри отвернулась в сторону, выблевала кровь и обед — примерно в помойное ведро, только шире. Затем только, посмотрела на Тумака Милтона — женщины и прочие шляпы от дверей подошли, сгрудились за ним. Узнала Малыша Артура, Паука Милтона, Хлопка Милтона, Охламона Лероя и одного из Бошеллов, Сонного Джона.

Говорила она тихо и головы не поднимала, слова охромели от брызг мокрого и красного, медленно ковыляли изо рта. Она сказала:

— У меня два братика младших, которые себя не прокормят… пока. Мама болеет, и она всегда… будет болеть. Совсем скоро законники у нас дом отберут, а нас вышвырнут… жить в чистом поле… как собак. Как собак, блядь. Одна надежда сохранить дом — это… мне доказатьнадо… папа умер. Кто бы его ни убил, мне не надо… знать… такого. Мне это вообще никогда знать не надо. Если папа неправильно сделал, он заплатил. Но я не могу вечно тащить обоих… пацанов этих и еще маму… без… дома никак не получится.

Слова ее встретили молчанием — электрическим мигом полной тишины, потом Тумак Милтон встал, пошел из амбара. Миссис Тумак и двое мужчин ушли с ним. Остальные вновь потянулись к дверям, перешептываясь. Закуривали, говорили что-то смешное. Толпа хмыкала смешному, которое не доносилось до нее, а в ушах только уродливо и громко ревело. Меган ходила в бахроме толпы и пару раз вроде как даже, наверное, кивала в сторону Ри.

Ри откинулась на пол амбара, чуя жалкое чваканье собственных выбросов, смотрела вверх. Голуби на стропилах до ужаса притихли. К потолку сеновала снизу были прибиты вывески стародавних аукционов, и Ри на них пялилась, но они не желали висеть смирно и дать прочесть, что же на них продается. Она почувствовала, как в животе что-то грубо бултыхается, и перекатилась на бок сблевнуть, но не смогла. Из уголка рта потекла струйка крови — в ухо, и Ри стало интересно, так ли и папа ее лежал на боку, или он умер в какой-то другой позе.

Гончая снаружи опять загавкала, мужчина в дверях сказал:

— Кто это еще там прется под такие фанфары?

Малыш Артур спросил:

— А грузовик зеленый?

— По-моему, да.

— Ай, блядь, — это Слезкин тогда. Слезка ейный дядя, кто его, нахер, звал?

Мужчина ответил:

— Этого я не знаю, но мне нужно кой за чем в машину сбегать. Не буду ж я тут голый стоять, когда этот ебила сюда зайдет и увидит ее там без памяти.

Ри села, а одна женщина подошла к ней на пару шагов, прошипела:

— Вот посмотри, что ты наделала!

Хлопнула дверца грузовика, Ри услышала вкопчивые шаги по гравию.

Малыш Артур произнес:

— Эй, Слезка, чего…

— Где она?

— Ты только не дергайся.

— Она там?

Женщины и мужчины в шляпах расступились перед Слезкой. Правая рука у него была глубоко в кармане драной кожаной куртки. Из-за спины светило солнце, поэтому лицо смазывалось его же тенью. Голова была непокрыта, а глаза быстро перемещались по толпе. Он сделал несколько шагов к Ри, остановился резко.