Несколько минут Ри простояла на коленях, подождала — на коленях, а воспрянувшие было чаянья упали до скромных, незначительных надежд, смутных, стояла на коленях и ждала, пока вообще никакой надежды не осталось — усохла в ее стиснутых руках. Она отпустила маму, встала, ушла в тени за пень. Через минуту вернулась и пристально посмотрела на маму сверху, потом опять села. Кожа у мамы была землистая, лицо пустое, а душа искренне предалась молчанию и приблизительному убежищу, которое и могло только дать непонимание. Мама вперялась взглядом в закат, затем подтянула колени к груди, обхватила себя руками, сжала туже.

— Мам?

За следующие несколько минут Ри нагибалась и заглядывала ей в лицо несколько раз. Мамины глаза стойко не отрывались от пылающей дали, подбородок уперт в колени, руки сцеплены вокруг лодыжек. Ри вскочила на старый пень, вгляделась в мамин профиль — округлые черты, ввалившиеся щеки, — потом вздохнула, посмотрела на запад. Солнечный свет сжался до красной точки за хребтом, ночь заглотила точку одним махом, и дали быстро утопли, скрылись из виду. Ри встала, подняла маму на ноги, под руку они двинулись потемневшей тропой вниз к дому.

Когда стемнело, пришел Флойд с младенцем. По меньшей мере трижды с полудня Гейл говорила Ри, что у нее груди побаливают, и в Неда она вцепилась, как в лекарство, понесла его на диван. Откинулась на спинку, поспешно рассупонилась и дала ему грудь, к которой он, похоже, рвался. Ри сидела в кресле у дальнего окна, старалась не слушать семейные разговоры, но слышала все. Флойд требовал, чтобы Гейл вернулась домой: его мать не может справиться с такой маленькой деткой, и в трейлере слишком тихо, когда она не воркует над младенцем, без всех этих «ути-пути» и прочего. Ну и почтой прислали ее каталог, можно полистать и выбрать себе что-нибудь красивенькое на весну, — он ей это наверняка купит. Гейл перенесла Неда к другой груди — капля по капле боль, похоже, убывала. Она сказала, что кое-какую срань надо поменять. Он ей не начальник каждую минуту каждого дня. Флойд сказал «ладно». Но самое главное — эта клятая Хизер, хватит с ней уже ебаться. Флойд ничего не ответил. Сынок с Гарольдом украдкой подобрались ближе — поглядеть на сиську во рту у младенца, и в комнате слышалось только его чмоканье. Флойд закурил, потом встал, вышел наружу. Гейл покачала младенца, приговаривая:

— Ну, ну. Ну, ну.

Открылась дверь, Флойд поставил черный чемодан и синюю сумку с Недовыми пожитками, затем вышел спиной и закрыл за собой дверь. Оба мальчишки повисли на подлокотнике дивана, пялясь на груди Гейл, а лучи фар Флойдова грузовика обмахнули оконное стекло — он уехал. Ри зашла за диван, принялась растирать Гейл затылок. «Ну, ну. Он вернется. Он опять вернется за тобой, скорее всего — в день стирки, спорим. Скажет, старуха Хизер разжирела, скурвилась вдруг ни с того ни с сего, истинная правда, и, господи, как же он по тебе соскучился. Поехали домой, милая, — мыло под раковиной».А сказала Гейл вот что:

— По крайней мере, теперь он врать не стал. Ты заметила?

Ри толкала упрямую тележку по магазину в Боби, Нед ехал в корзине, Гейл шла рядом. Нед спал и пускал пузыри, а они с Гейл затаривались по-семейному. Колеса у тележки косоглазо разъезжались, поэтому конструкция ехала не прямо туда, куда ею метили, а скрежетала вбок, выписывая полумесяцы то к одной стороне прохода, то к другой. Ри наваливалась и рулила тележкой, как плугом по кривой борозде, удерживала ее жестко, заставляла ехать более-менее куда надо. В тележку она сложила рис, лапшу и сушеную фасоль. Там уже лежали банки супа, томатного соуса и тунца, целый круг колбасы, три буханки хлеба, по две коробки овсянки и пшенки, плюс три семейные упаковки говяжьего фарша. Ри притормозила, посмотрела на свой груз, приложив палец к губам, — и вернула рис на полку, а взяла еще лапши. Сказала:

— Не знаю, что он такого неправильного сделал. Точно не знаю.

Гейл ответила:

— Столько лапши — тебе к ней тертый сыр не нужен?

— Дорогой слишком, а его мало. Мы его обычно не берем.

— Либо украл, либо стукнул. За это обычно и убивают.

— Не представляю, чтоб папа заложил кого-то. Он же совсем не стукач.

— А вот этот обычно вроде недорого.

— Не, ну его.

— По вкусу такой же.

— He-а. Пацанам только понравится, все время хотеться будет. Слишком дорого. Дороже даже мяса.

— Ох блин, — сказала Гейл. — До меня только что дошло — меня ж, наверно, богато воспитывали. У нас всегдабыл тертый сыр.

Ри засмеялась и обхватила Гейл за плечи:

— Но из тебя все равно толк вышел, Горошинка. Сладкая жизнь из мамкиной сиськи тебя не испортила. Я, по крайней мере, не вижу.

Гейл швырнула в тележку две банки тертого сыра, сказала:

— Я за свою денежку их покупаю. — Дотянулась до полки напротив и схватила еще одну банку. — И вот эти тамале.

Утреннее солнце натерло асфальт на дороге до слепящего блеска, и всю дорогу домой девушки щурились. На одеяле снега расползались бурые пятна грязи. В выбоинах стояла вода, в жиже клевали птицы. У пары молодых деревцев от слякоти ослабли корни, и они повалились почти что на дорогу, под колесами грузовика похрустывали тонкие концы веток.

На проселке к дому Ри посмотрела за ручей. У мостика с кем-то чужим стояли Белявый Милтон и Сомик Милтон. Рядом — белая машина, из багажника у нее торчала длинная антенна. Оба Милтона и чужак смотрели на подъезжавший по колдобинам грузовик. Чужак показал рукой, пожал плечами, зашагал по мостику.