Отступил, из сигаретного кармана рубашки достал чек фена, длинным ногтем зачерпнул дозу и нюхнул, еще раз нюхнул. Растирая нос, ворочал шеей, и черные точки у него в глазах распускались шире и черней. Пакетик протянул Ри:

— Не распробовала пока?

— Иди ты к черту, нет.

— Как хочешь, детка. — Он опять свернул пакетик, убрал, кругом развернулся — вдохнуть всю комнату — и вдруг замер, уставившись на маму, которая мычала себе с закрытыми пазами. Слезка прищурился и вслушался в ее бессвязную песенку, через некоторое время отвернулся. — Я тут последний раз в апреле был, так она с места не двинулась. — Пошел к наружной двери, открыл, повернулся и опять посмотрел на маму. — Вот пол этот, да? Я помню, как пол этот весь ходуном ходил, как зайка, блядь, от плясок. Ночь напролет танцевали, обдолбанные до невменоза — но тогда еще все для счастья удалбывались.

Ри придержала дверь и посмотрела ему вслед, прислонившись к косяку. Ей было уныло и разваленно, ее мотало, как крохотную пепелинку на отрывистом ветру. Слезка завел зеленый грузовик, дрочил его, пока мотор не заревел, потом развернулся выезжать со двора. Мальчишки сбились вместе у дорожных колдобин — смотрели, как он мимо проезжает, им было как-то боязно, очень тихо они стояли, руки висят плетьми, лица пустые, ничего не выдают. Дядя Слезка медленно-медленно провел грузовик мимо них, ни слова не говоря, внимательно вперился в них, не поздоровался, ни жестом не выдал, что узнал, а потом, не разгоняясь, все так же медленно скрылся с глаз.

Если просили, мама вставала, и теперь Ри одела ее в белое зимнее пальто — дутое и гладкое, — в желтую вязаную шапочку, у которой на верхушке болтался желтый помпон. Открыла боковую дверь, вывела маму во двор. Мама редко выходила из дома, лицо у нее встревожилось. Неуверенно она ступила на тонкий снег, сперва пристукнула носком, уже потом опустила пятку. Ри придерживала ее за локоть, вела к крутой тропинке на северном склоне. Солнце закатывалось за дальние хребты, и в таком свете лед на тропинке выглядел пролитым и накрепко замерзшим молоком.

После каждого шага по тропе мама медлила и опиралась на Ри, пока та не подталкивала ее опять вперед. Процедура вошла в рабочий ритм — Ри теперь подталкивала маму в ту краткую секунду, пока пауза не переходила в осадку назад. Ботинки их опускались, носки стремились вперед, ледок трещал. Мамино дыхание порывами сносило назад, оно расседалось Ри по лицу. Тепло и привкус маминого дыхания были сладки, открывали воспоминания. Пока совсем еще не спятила, мама валялась с Ри на одеяле в соснах, рассказывала долгие байки про птицу-дуйку, галупу, вжико е ра и прочих тварей с Озарков, которых в лесах редко увидишь, но они тут живут, как известно, испокон веку. Птица-дуйка, например, веселое пернатое таинство, только и поджидает, чтоб в тени где-нибудь родиться, а как вылупится, так сразу фьють на крыло, что твоя мысль, и давай задом летать, как загадка; или вот галуна — может устроиться ночевать у тебя на самом дне колодца и отложит там идеально квадратные яйца, а то в ведро твердых желтых ирисок насует; или вот насмешливый жутковатый вжикоер — он самой темной и ненастной ночью к дому близко-близко подползает, и давай огромным гибким хвостом своим ворочать, либо камнями швыряется в стены, а ты лежишь, с головой в одеяло закутавшись, и ждешь, когда же солнышко взойдет. Мамины слова щекотались, а близкое дыхание успокаивало.

С гребня они робко двинулись по участку Бромонтов. Ри взяла маму под руку, прокладывала маршрут меж крепких стволов, аккуратно переступая толстые корни и наледи. Они обходили взгорок кругом по вершине, и местами долина просматривалась вдаль, а тяжелые деревья высились у них за плечами. На ветках сидела шайка ворон, вякала на женщин внизу. На вершине взгорка проступали голые скалы, по ним ходить было еще скользко. Ри шла между серыми камнями, а маму в ту или иную сторону направляла, сжимая ей руку. На отвесном утесе над ручейком, пересыхающим без дождей, остановились посмотреть на следующий бугор, где раньше стоял дом первого Бромонта. Стены и все прочее давно увезли, а вот каменный фундамент еще придавал какую-то квадратность зарослям чахлых дубков и лианам-ползучкам, которыми все тут заросло.

Ри повернулась пройти по северному склону, в сосняк. Но мама запнулась о корень, упала на колени, на лицо ее прыгнула едва ль не тревога. Спросила:

— Тут снег уже сколько?

— Много дней лежит.

— Я видела, когда он пришел.

Под соснами земле не давала испачкаться хвоя — мягкий ковер бурых иголок, расстеленный под низкими ветвями, натуральная детская, как раз беситься малоросликам. Сосны можно было легко представить замком или парусником; ну или просто пикники здесь устраивать идеально. Деревья не пропускали никакого налетающего ветра и любому времени года придавали добрый аромат.

Мама взялась за ветку, остановилась:

— Вот тут я, бывало, играла.

— Я тоже.

— С Бернадеттой.

Ри притянула маму поближе, поуютней, и они пошли меж сосен, среди острых иголок и шелестящих ветвей, потом вниз и через пересыхающий ручей к следующей лесистой горке. На снегу были следы — енотов, кроликов да пары койотов, что осмелились вынюхивать так близко к жилью. Ри тянула маму вверх, в густой твердый лес. Надо было почаще останавливаться, поглубже сосать воздух, покуда не доберутся до гребня. Деревья стояли крупные, царственные, верные. Огромный дубовый пень, спиленный ровно, служил скамьей с видом на долину. Пень уже обтерхался и прогнил до мягкости, но сидеть на нем было привольно и приятно.

Мама села, Ри устроилась рядышком. Подержала маму за руку, потом слезла с пня, встала на колени. Сжала мамину руку своими обеими, запрокинула лицо, чтобы видеть маму.

— Мама, ты мне нужна. Мам — посмотри на меня. Посмотри на меня, мама. Мам, мне очень понадобится, чтоб ты мне помогла. Такое происходит, что я даже не знаю, что мне с этим делать. Мам? Посмотри на меня, а? Мам?

Уходящее солнце выдало широкий разлив красного за хребтом. Горизонт красного цвета дробился на столбы деревьями, на снег долины проливались розовые струи.