Вечером все расселись вокруг костра. Радость встречи заполнила их души.

Володя тяжело вздохнул. Как, всё-таки устроена жизнь! За спиной колючая проволока - символ неволи и насилия. Здесь - чистое поле с вырытыми в земле норами, в которых согнувшись в три погибели сидят голодные обездоленные люди. Никто не знает, что их завтра ждёт.

Лагерь ещё охраняется, но уже не так, как раньше. Вооружённой охраны почти нет. Но люди пока остаются на месте. А куда идти? Домой в село возвращаться некуда, всё спалено. Вот и ждут. А чего ждут? Никто ничего не знает. Жена и тёща пропали бесследно. Дети вынуждены прятаться. Болезнь его продолжает прогрессировать. Он, при всём своём желании, не может забрать этих родных для него людей в Киев. Там было по-прежнему очень опасно. Хотя Красная Армия наступала, немцы зверствовали по-прежнему. Расстрелы в Бабьем Яру продолжались.

И тут же рядом радость его родителей, детей которые после возни кому какое место на папе достанется расположились на отцовских коленях и щурились от удовольствия, посасывая подсолнечную макуху. Им казалось, что вкуснее этой выжимки нет ничего на свете. Да и на всём свете нет ничего лучшего, чем этот вечер у костра, где на треноге висел котелок, в котором варился незатейливый супчик.

После ужина, уложив спать уставших детей, Володя рассказал всё, что произошло в Киеве: о всех арестах, о том как Дору и тёщу бабушка Нина прятала на антресолях, как их арестовали и как, только благодаря Доре и бабушке Нине, ему удалось вывезти детей в Ядловку. Родители даже не знали, что фашисты постреляли столько людей.

– Почему вы все сразу не приехали к нам? Были бы все живы. Как-то бы поместились. Места хватило бы на всех.

– Когда в конце сентября начались первые расстрелы, многие жители об этом даже не знали. Радио не работает, газеты об этом не печатали. Откуда кто мог знать? Ходили всякие слухи. Но, мало кто и что говорит? Это же только слухи. И второе то, что из Киева нельзя было выехать. Все дороги были перекрыты. Мосты разрушены. Через Днепр можно было перебраться по единственному понтонному мосту, а там строгая проверка документов.

– Сейчас, Володя, тебе нельзя с детьми возвращаться в Киев. Нам надо пробираться домой в село, - сказал дед Мина, - и ты тоже должен идти с нами. Я думаю, что особенно сейчас тебе необходимо быть рядом с детьми. Ты им нужен.

– Куда нам идти, там ничего не осталось, - возразила баба Настя, махнув рукой.

– Всё-таки нам надо идти домой, в Ядловку, - настаивал Мина.
– Не оставаться же нам тут на зиму. В этой норе мы зиму не переживём. А у меня дома в яме под сараем спрятана семенная картошка, бочёнок мёда и ещё кое-что, - с хитрецой посмотрел он на жену.
– С голоду не пропадём. Часть можно пустить на еду, а часть оставить на посадку и на продажу. Да и дом строить надо.

– Что ж ты молчал и ни слова не сказал?
– вспыхнула Настя.
– А нам тут нечем было детей кормить.

– А что я смог бы сделать? Не мог же я сходить туда и принести. А ты, если бы узнала, понесла бы языком по всему лагерю, как сорока. Вернулись домой, а там уже ничего и нет. Вот я и молчал, выжыдал время.

Володя от души порадовался над прозорливостью запасливого отчима.

– А где мы будем жить?
– не унималась Настя.

Жить будете в сарае, - сказал Володя.

– Так его ж спалили.

– Да он почти целый, я видел, - кровля, правда, сгорела, а стены остались. Они из самана. Камышом утеплим. К зиме мы с отцом поставим крышу, и будет где зиму зимовать. Дров вокруг полно. Всё же лучше, чем здесь.

Утром решили тронуться в путь. К ним присоединились ещё десятка два семей. Назад они уже шли почти налегке. Всё, что можно было поменять, ушло на питание. Осталось только самое необходимое. Антошу и Семенчика везли на тележке. А Лиза шла, весело болтая со своими новыми подружками.

Только на второй день, с горем пополам добрались Володя, Мина и Настя с детьми до своего бывшего двора. Всё спалено, только четыре стены сарая из самана и торчат, как памятник их бывшему благополучию. Да, и то, слава Богу. У других и того нет.

Только благодаря рукастому Мине, который владел такой нужной в селе профессией столяра, сарайчик принял внешность кое-какой хатки, в которой можно было жить с горем пополам. Даже необходимую мебель сварганил. Отрыл Мина яму под сараем. А там - прямо таки, по нынешним меркам, целое богатство. Семенная картошка, небольшая кадушка просолёного сала, пятипудовый мешок пшеничного зерна, бочёночек с липовым мёдом и, главное, - это охотничья двустволка. Мина был заядлый охотник и во время оккупации, несмотря на все приказы о сдаче оружия, щедро смазал свою "Тулку" оружейной смазкой и закопал до лучших времён. Единственное от чего бабушка Настя скрывила губы, это торбочки с махоркой.

Вот теперь жить можно! Недаром говорят, запасливый лучше богатого. А тут ещё однажды прибежали дети и крик подняли:

– Дедушка, иди глянь, на вишню рой сел!

Какой рой? Что за рой? Собрался Мина и пошёл глянуть. А там действительно на молоденькую вишенку, чудом спасшуюся от пожара, сел пчелиный рой. Вокруг гул стоит. Была у Мины когда-то до пожара пасека. Пожар спалил всё. А эти, видишь ли, не забыли где их дом, вернулись назад. Мина сбегал быстренько домой, принёс ведро с водой, веник и совок. Побрызгал водой с веника пчёл, намочил им крылья и стали они, как ручные. Смёл он их веником, как мусор, в ведро, накрыл тряпкой. А через два дня уже и пару ульев сработал. Появилась маленькая надежда на пасеку.