Разговор постепенно скатывался в неизбежное русло всех подобных дискуссий. В голосе священника, поначалу скорбном, нежели гневном – хотя и не без оттенка железной уверенности, – теперь слышались пронзительные, крикливые нотки; а Джулиет, начав с разумного, как ей казалось, сопротивления (храни спокойствие и трезвость мысли, раздражая собеседника своей вежливостью), теперь была охвачена острой ледяной яростью. Доводы и опровержения обоих звучали так, что больше походили на оскорбления.

Сара же крошечными кусочками отщипывала диетическое печенье, не смея поднять глаза на спорщиков. Время от времени она содрогалась, словно ее жалили их слова, но Дону и Джулиет было не до нее.

Конец дискуссии положил лишь пронзительный плач Пенелопы, которая проснулась оттого, что намочила пеленки, и уже некоторое время пыталась об этом сообщить – сначала тихо, потом все громче и наконец в полный голос. Сара услышала плач первой и попыталась обратить на это внимание спорщиков.

– Пенелопа, – еле слышно прошептала она; затем попыталась снова, приложив больше сил. – Джулиет. Пенелопа.

Джулиет и Дон бросили на нее непонимающие взгляды, но через некоторое время священник сказал, резко понизив тон:

– Ваш ребенок.

Джулиет выскочила из комнаты. Ее так трясло, что она чуть не уколола малышку булавкой, когда меняла пеленки. Пенелопа умолкла – не потому, что успокоилась, а потому, что испугалась резких движений матери. Изумленный, пристальный взгляд широко распахнутых, заплаканных глаз малышки отчасти привел Джулиет в чувство; она перевела дыхание и, приговаривая ласковые слова со всей нежностью, на какую только была способна, взяла дочку на руки и прошлась взад-вперед по коридору мансарды. Пенелопа успокоилась не сразу, но через несколько минут ее мало-помалу отпустило.

Джулиет чувствовала, как то же происходит с ней самой, и, когда обе они более или менее пришли в себя, спустилась с Пенелопой по лестнице.

Священник вышел из комнаты и ждал за порогом. Возможно, он хотел взять извиняющийся тон, но почему-то заговорил испуганно:

– Милая крошка.

– Спасибо, – ответила Джулиет.

Она решила, что сейчас самое время окончательно распрощаться, но священника что-то удерживало. Он не сводил взгляда с Джулиет и не двигался с места. Поднял руку, словно собираясь ухватиться за ее плечо, но тут же опустил.

– У вас не найдется немного… – забормотал он, дернув головой.

Вместо «немного» у священника вышло что-то вроде «бебого».

– …со… га… – закончил Дон, схватился рукой за горло, а потом махнул в сторону кухни.

Джулиет решила, что он пьян. Голова его слегка раскачивалась из стороны в сторону, а глаза как будто подернулись пеленой. Он уже пришел к ним нетрезвым или принес спиртное во фляжке? Но потом Джулиет осенило. Она вспомнила одну девочку из школы, где полгода учительствовала. У той был диабет, и время от времени, если она слишком долго ничего не ела, с ней случались приступы: заплетался язык, путались мысли, не слушались ноги.

Джулиет устроила Пенелопу на бедре, взяла священника под руку и повела на кухню. Сок. Той девочке давали попить сока, – наверное, и Дону требовалось то же самое.

– Подождите чуть-чуть, совсем чуть-чуть, все будет хорошо, – повторяла Джулиет.

Опустив голову, Дон опирался на кухонную стойку.

Апельсиновый сок кончился – Джулиет точно помнила, как утром налила остатки Пенелопе, думая, что надо будет сходить и купить еще. Но нашлась бутылка виноградной газировки, которую Сэм и Айрин любили пить после огородных работ.

– Вот, – сказала Джулиет, налила священнику стакан, привычно управляясь одной рукой. – Вот.

И пока он пил газировку, добавила:

– Простите, что сока не нашлось. Но все дело в сахаре, верно? Самое главное – сахар?

Опорожнив стакан, Дон выдавил:

– Да. Сахар. Спасибо.

Его речь уже стала более членораздельной. И это тоже было знакомо Джулиет: та ученица, больная диабетом, тоже оправлялась после припадка очень быстро – это казалось чудом. Но перед тем, как окончательно прийти в чувство, окончательно стать собой, Дон исподлобья посмотрел ей в глаза. Скорее всего, ненамеренно, случайно. В его взгляде не было ни благодарности, ни прощения – в нем вообще сквозило мало человеческого; а эти глаза были глазами загнанного зверя, цепляющегося за любой шанс на спасение.

А потом, в считаные мгновения, глаза, как и все лицо, преобразились; на смену зверю пришел человек, священник, который опустил стакан и выбежал из дома, не проронив больше ни слова.

Когда Джулиет зашла к матери за подносом, та спала – а может, притворялась. У Сары границы между крепким сном, полудремой и бодрствованием теперь настолько стерлись, что различить эти состояния было крайне трудно. Как бы то ни было, когда она заговорила с дочерью, ее голос был чуть громче шепота: