Она поехала к своей старинной подруге Кристе, с которой познакомилась, когда жила в Уэйл-Бей, еще до рождения Пенелопы. Криста переселилась в Китсилано, в специализированный пансионат. У нее нашли рассеянный склероз. Ей отвели комнату на первом этаже, с небольшим единоличным двориком, и Джулиет посидела с ней у окна, глядя на освещенный солнцем край лужайки и кусты цветущей глицинии, за которыми скрывались расставленные вдоль забора мусорные баки.

Джулиет без утайки рассказала Кристе, как съездила на остров Денман. Она никому больше об этом не рассказывала и не собиралась. Каждый день по пути с работы она лелеяла надежду, что дома ее ждет Пенелопа. Или хотя бы весточка от нее. И вот она пришла – эта неприязненная открытка, – и Джулиет трясущимися руками вскрыла конверт.

– Это не просто так, – сказала Криста. – Она дает тебе знать, что жива-здорова. За этим последует что-то еще. Непременно. Имей терпение.

Джулиет желчно рассказала о Матушке Шиптон [24] . Именно так она решила ее называть, отвергнув после непродолжительных раздумий «Папессу Иоанну». Какая мерзкая изворотливость, говорила она. Какое пакостное лицемерие, спрятанное под фальшивой, приторно-религиозной личиной. Невозможно представить, что такая тварь запудрила мозги Пенелопе.

Криста предположила, что Пенелопа поехала туда для того, чтобы об этом написать. Журналистское расследование. Сбор материала. Личный взгляд – пространные доверительные материалы сейчас очень популярны.

– Расследование, затянувшееся на полгода? – усомнилась Джулиет. Пенелопа могла бы за десять минут раскусить эту Матушку Шиптон.

– И правда странно, – признала Криста.

– Ты ничего от меня не скрываешь? – спросила Джулиет. – Мне даже неприятно спрашивать. Я в полной растерянности. Чувствую себя дура дурой. Эта негодяйка того и добивалась. А я – как простушка в спектакле, которая что-нибудь ляпнет, и все отворачиваются, поскольку знают то, чего она не знает…

– Таких спектаклей уже не ставят, – перебила Криста. – В нынешних никто ничего не знает. Нет… Пенелопа со мной не откровенничала, как и с тобой. Да и с чего бы? Она же знала, что я от тебя ничего не скрываю.

Помолчав, Джулиет насупилась и пробормотала:

– Кое-что ты от меня скрывала.

– Ой, ради бога, – миролюбиво сказала Криста, – не заводи все сначала.

– Не буду, – согласилась Джулиет. – Просто настроение паршивое, вот и все.

– Терпи. Это одно из испытаний материнства. По большому счету, она тебя всегда щадила. Через год все забудется.

Джулиет не призналась, что уйти достойно не сумела. Она повернулась и с яростной мольбой закричала:

– Что она вам сказала?

И Матушка Шиптон уставилась на нее, как будто только этого и ждала. Она помотала головой, и ее поджатые губы растянулись в сальной, жалостливой ухмылке.

В течение следующего года Джулиет иногда звонили разные знакомые Пенелопы. На их вопросы она всегда отвечала одинаково. Пенелопа решила отдохнуть. Годик попутешествовать. Никакого четкого маршрута у нее нет, Джулиет не имеет представления, как с ней связаться, и почтового адреса тоже сообщить не может.

Но вот близкие друзья Пенелопы не звонили. Это, вероятно, означало, что все, кто близок с ее дочерью, прекрасно знают о ее передвижениях. Впрочем, это могло означать и другое: что они тоже отправились путешествовать, нашли работу в других провинциях и вели теперь совсем другой образ жизни, слишком суматошный, чтобы беспокоиться о прежних друзьях.

(Прежние друзья – это, на данном этапе их жизни, те, с кем ты не виделся полгода.)

Входя в квартиру, Джулиет первым делом смотрела, не мигает ли лампочка на автоответчике, – та самая лампочка, которую она раньше старалась не замечать, думая, что кто-то опять недоволен ее высказываниями в эфире. Изобретала разные дурацкие приметы: строго рассчитывала количество шагов до телефона, особым образом поднимала трубку, задерживала дыхание. Хоть бы она.

Но все впустую. Через какое-то время мир будто бы очистился от знакомых Пенелопы: от парней, которых она бросила, и от тех, которые бросили ее, от подружек, с которыми она сплетничала и, наверное, делилась своими тайнами. Она училась не в районной школе, а в частной школе-интернате для девочек «Торранс-Хаус», и ее близкие подруги – даже те, с кем она продолжала общаться и в колледже, – в большинстве своем приехали из других мест. С Аляски, из Принс-Джорджа, даже из Перу.

Письма не было и на Рождество. Но в июне пришла очередная открытка, в духе первой, без единого слова от руки. Джулиет глотнула вина, прежде чем ее вскрыть, а потом сразу выкинула. На нее порой накатывали судорожные рыдания, иногда начинался беспричинный озноб, но она выходила из этих состояний за счет мгновенных приступов ярости, расхаживая по квартире и стуча кулаком по ладони. Ярость была направлена против Матушки Шиптон, но потом образ этой женщины померк, и Джулиет в конце концов решила, что просто нашла в ее лице удобную мишень.

Все фотографии Пенелопы были изгнаны в ее спальню; за ними последовали пачки ее рисунков и набросков, сделанных еще до переезда из Уэйл-Бей, ее книги, а также европейская поршневая кофеварка на одну чашку – ее подарок Джулиет с первой летней зарплаты в «Макдоналдсе». Туда же отправились невразумительные вещицы, которые дарили ей для дома: крошечный пластмассовый вентилятор на присоске, заводной игрушечный трактор, сделанная из стеклянных бусин шторка на окно в ванной. Дверь в эту спальню теперь не открывалась, и через какое-то время мимо нее уже стало возможным проходить без содрогания.