Потом Джессика спрашивает расстроенным тоном:

— Ты ведь не намереваешься получить опеку над Куинн?

Я нервно сглатываю:

— Не знаю. А ты перестанешь быть моим адвокатом, если я соглашусь?

— Ты что, с ума сошла?! Я категорически возражаю против этого. Ты не отвечаешь за ее ребенка. Это должна делать семья. Ты думаешь о ребенке, о котором есть кому позаботиться. И это дает тебе ясный мотив для убийства ее матери. Разве ты не понимаешь?

Я беру подушку и кладу на колени.

— Но я не знала ничего о ребенке до понедельника. Я не знала, что Николь решила отдать Куинн мне.

— И как именно ты собираешься доказать это, Морган? Я работаю над этим, но пока ничего не получается. Я послала тебе видео. Мне нужно в суд, но ты посмотри и позвони мне, если кого-то узнаешь. Мартинес права. Кто-то хочет добраться до денег Николь. Будь осторожной даже с теми, кому ты доверяешь. А пока приложи лед к лодыжке и оставайся дома, хорошо? — потрепав меня по ноге, она встает. — И дверь запри.

Мы прощаемся, и я делаю то, что она велела. Я вдруг понимаю, что, кроме Джессики, никто не приходил в мою квартиру с тех пор, как я переехала, не считая того, кто проник сюда и украл заявление на усыновление. Мне хочется разрыдаться, но я сдерживаюсь и бреду на кухню за пакетом со льдом.

Потом, сидя на диване, я собираюсь с духом, достаю из сумочки телефон и снова смотрю видео. Это мучительно. Кажется невероятным, что мне самой удалось остаться в живых… У меня появляются вопросы и сомнения. Я пытаюсь посмотреть на все новым взглядом, сосредоточиться на том, чего не могла видеть тогда: кто был вокруг нас, на кого Николь смотрела. Но видео зернистое и нечеткое. Никого, кто бы напоминал Донну Тейлор, я не вижу. Только Николь на краю. И мне снова становится больно, больнее в два раза. Если бы я только поняла, что она собирается сделать!

Вокруг слишком много людей, увидеть, кого именно она боится, невозможно. Там могла быть рыжая женщина, и она наблюдала за мной. Мать, которая винила Николь в смерти дочери.

Чего же я хочу? Я должна отступить и позволить дяде или отцу Куинн растить ее, и пусть судебная система со всем разберется. Но ведь Николь не хотела, чтобы ее дочь жила с ними, и это гложет меня. Да и системе я больше не доверяю.

Жизнь несправедлива. Она коротка, почти не управляема, полна ловушек и непредвиденных опасностей. И в чем же правда?

В том, что я хочу ребенка. Я хочу получить Куинн.

* * *

Компания «Блайт и Браун», где работает Грег, находится в пятнадцати минутах езды от моего дома. Лодыжка все еще ноет, но идти, прихрамывая, я могу. Быстро переодеваюсь в длинное синее платье из хлопка, натягиваю кроссовки и спускаюсь в машину — нельзя позволить себе передумать. Я опять не предупредила Джессику, и от этого мне тревожно. Но то, что я собираюсь сделать, я должна сделать сама. Я слишком нетерпелива, чтобы просто сидеть и ждать ответов на все свои вопросы, ждать, что все пальцы в конце концов укажут на меня, и не могу дать шанс Мартинес выяснить что-то прежде, чем это выясню я. Слишком долго я ничего не знала о собственной жизни.

Я еду по Норд-Лассаль, оглядываясь в поисках рыжей женщины на темно-синем «Приусе». Припарковавшись, я смотрю вокруг, но ее нигде нет. Надеюсь, что она сейчас не преследует Бена и Куинн.

Я медленно иду к шестиэтажному кирпичному зданию, где работает Грег. Ремень от сумочки режет плечо, на верхней губе проступает пот. Утренняя прохлада миновала, теперь полдень, и уже душно. Я вспотела. Останавливаюсь возле двери. Может быть, мне лучше воспользоваться своим бывшим служебным положением, а не связью с Николь? Но если кто-то позвонит Кейт, чтобы проверить мои слова, я пропала.

Брюнетка за стойкой ресепшн поднимает голову и улыбается мне. «Теперь или никогда», — думаю я, подходя к ней и вглядываясь в ее лицо, чтобы понять, если она меня узнает. Но все нормально, она смотрит на меня без удивления. Я всегда настороже, всегда готова встретить чей-то неодобрительный или мрачный взгляд. Хотя, возможно, мне все это только кажется.

— Чем я могу вам помочь?

Я оглядываю просторный открытый офис, где справа находится конференц-зал, а слева тянутся ряды стеклянных перегородок. Все работают — либо говорят по телефону, либо яростно стучат по клавиатуре. В воздухе чувствуется напряжение, и оно напоминает мне о Райане. О том, как он посреди ночи сидел, опустив голову на руки, или срочно звонил кому-то, или орал на свой компьютер.

Никто не смотрит на меня. И он не смотрел в конце своей жизни.

— Я бы хотела встретиться с Грегом Мэркемом, — говорю я, голос срывается, и кровь приливает к щекам.

Она слегка прищуривается, вероятно, думая, что я журналистка.

— Могу я узнать ваше имя?

— Морган Кинкейд.

Она опускает голову и смотрит на газету, лежащую на столе. Потом отстраняется.

— Вы та женщина, которая была на платформе с Николь, когда она спрыгнула.

Вежливая улыбка сползает с моего лица. Посмотрев на газету, я вижу свою фотографию на первой полосе. Снимок сделан в тот момент, когда я выходила из полицейского участка в понедельник вечером. На нем я мертвенно бледна, на лице паника, которую посторонний наблюдатель, конечно, может принять за чувство вины.