Мы гоняем по разрушенным в бомбежках Ада городам и собираем фолианты прошлого. Джерри листает их и некоторые складывает в рюкзак. Она перевезла всего Уильяма Блэйка, каждый чертов найденный том, но будь я проклята, если с нами отправилась в путешествие хоть одна Библия. Джерри думает, возить с собой Библию – дурной тон. Много она понимает! За одну книжонку дают недельный паек лучшего самогона!

Джерри за главную – будь моя воля, мы таскали бы только Библию и Коран. Она говорит, ни к чему нашим детям читать эту ересь. По-моему, у неё с головой не всё в порядке. Кто вообще назначил ее библиотекарем? И откуда у нас возьмутся дети? На двоих наш срок годности – десять лет. С моим вечно сбоящим сердечным клапаном и её стальными клешнями только и думать о детях. Кому мы нужны?

– Смотрю, ты загрустила, – продолжает Джерри. – Думаю, нам тут ничего не обломится. Схрон совсем маленький, кто-то здесь уже прошелся. Подпалим стеллажи и валим отсюда.

Я чешу затылок – это помогает думать:

– Так что там насчет греков? – спрашиваю, чтоб разогнать дурные мысли. Когда вспоминаю о клапане, хочется закурить.

– А, это, – она улыбается.

Наши улыбки с каждым медосмотром становятся на несколько миллиметров короче и тоньше. Мне кажется, когда док пропишет нано-морфий, я совсем перестану улыбаться. Но Джерри держится, а я цепляюсь за эту её улыбочку. Сантиметров на шесть потянет.

– Я помню, этот ненормальный запихнул в отдельные пакеты каждый томик. Спасал свою Александрийскую библиотеку, – Джерри смеётся. Её прокуренный гогот отражается эхом от металлических стен канализации. – Хранил своё сокровище, ненормальный. Так оно хотя бы того стоило. Цицерон в пакетиках, смекаешь?

Я киваю, хотя будь я проклята, если отличу этого Цицерона от того, другого. Сенека? Сократ? Вот, как раз об этом я и говорю. Чертовы библиотекари, которые не могут отличить Сенеку от Сократа. Чертовы врачи, которые ставят сердечный клапан, не зная, как следует его припаять. Чертовы акушеры, ломающие детям руки из-за того, что учились по найденным в лабораториях книжкам.

– Мы пережили смерть своего детства, – повторяет Джерри. Я не могу разобрать, понравилась ей книга или нет. Хмыкаю многозначительно и ещё раз чешу в затылке. Джерри указывает мне на выход, а потом мы вдвоем шлепаем по канализации. За нами трещит ровно сложенная книжная кладка – пламя только начало заниматься. – Надо же было придумать такой бред. Скажи, Чагс, у тебя было детство?

Я поднимаю плечи повыше, чувствуя, как натягивается под нано-обшивкой корсет из кожзама. Джерри опять улыбается. Иногда я боюсь, что она разоблачит меня. Поймет, какая я глупая, и попросит другую напарницу. Иногда это снится мне, и я просыпаюсь со стиснутыми кулаками.

– Эти недоумки совсем забыли, что детство появилось в семнадцатом веке. Смекаешь, Чагс? Мольер, Ломоносов – вся фигня. Чистые существа, не тронутые пороками общества, – Джерри кривится, и так я понимаю, что в её словах сквозит сарказм. Голос, жесткий и грубый, выдает буквы с обычной интонацией. По ней никогда не поймешь, когда она шутит, а когда – всерьез. Если б не её руки, она ушла бы на границу, сражаться с активистами. Палила бы в экзоскелете по неприятелю, а вечерами напивалась викодина. Но акушер доставал её из матери, вытягивая за руки, и пришлось ампутировать их, когда ей исполнилось два года. Чёрт знает, как она выжила. Черт знает, как выжил любой из нас.

– Дай сигарету, а? – я прошу, потому что руки Джерри напоминают мне о чертовом клапане. Пока её голова забита Цицероном, я гадаю, сколько мне осталось жить.

– Тебе же нельзя, – она говорит как всегда небрежно и протягивает пачку. Такие у нас отношения – она даже дает мне сигареты. Представляете? Собственные сигареты.

– И что же там с Ломоносовым? – я спрашиваю, поджигая сигарету трясущимися руками. Внутри меня хлюпает плохо пришитый сердечный клапан, и однажды он разорвется. Тогда меня спишут в утиль, и Джерри не придётся делиться со мной сигаретами.

– Не было никакого детства, – говорит она, улыбаясь шестисантиметровой улыбкой. – Он его изобрел.

– Ломоносов? – ни черта не понятно из того, что она городит в своей голове. Работа библиотекаря считается вредной. Приходится залезать в схроны, которые давно бросили падальщики, а эти парни любят оставлять после себя сюрпризы. Я уж не говорю о том, что может случиться с вашей головешкой, если туда поместить все эти книжки. Джерри надо выдавать викодин, как военным, но не из-за рук – к ним она привыкла, а из-за этой дури, сидящей в её голове.

– Может и Ломоносов, – она жмет плечами.

Мы подходим к байкам, седлаем их и подключаем трубки. Сегодня нам везет. Никто не поживился металлоломом, никому не пришло в голову обгадить наших птичек. Джерри читала мне, что раньше по городам стояли парковки. Мол, там можно было забросить кар или байк, уйти, а потом вернуться и забрать в целости и сохранности. Мол, там специальные люди стояли и следили за этим. Звучит, как очередные бредни из Библии. Кому придет в голову торчать возле чужого кара и сторожить его? Люди – не собаки.