Он успокаивается и подмигивает мне как сообщнику:

— Вы настоящий профессионал, Даниель. Позвольте спросить: зачем вы это делаете? Ради денег? Из любви к профессии? Любите трудновыполнимые задачи?

Я несколько мгновений раздумываю — вернее, делаю вид, что раздумываю, — поскольку ответ давно заготовлен. Он — часть моего плана. По его реакции я пойму, правильно ли поступил, сделав ставку именно на него.

— Конечно ради денег. Я хочу открыть собственное агентство. Вы знакомы с влиятельными людьми и сможете меня порекомендовать, если останетесь довольны результатами. Я хочу заработать много денег. Очень много. Характер задачи и сложность меня не волнуют. Более того — чем сложнее дело, тем оно мне интересней.

Он слушает меня очень внимательно. По глазам я понимаю, что он перебирает в уме имена. Остается слегка подтолкнуть его, заставив остановиться на нескольких персонах из списка. Одна из которых особенно меня интересует.

Я улыбаюсь — чуть нагловато и слегка заискивающе:

— Если вы знакомы с Бен Ладеном, скажите ему, что я могу превратить его в глазах общественного мнения Франции из врага номер один в героического повстанца.

С его лица слетает всякая веселость. Неужели я зашел слишком далеко и он догадался о моих намерениях? Нет, это уже паранойя. Он не мог понять.

— За несколько миллионов долларов, конечно.

Он хохочет.

Я продвинулся на одну клетку вперед.

Звонок Пьера удивляет меня. И сбивает с толку.

— Папа… Когда ты возвращаешься? Сначала я решаю, что это обычный вопрос мальчишки, соскучившегося по отцу, который слишком задержался в командировке. Так часто бывало в прошлом.

— Не знаю, Пьер. У меня еще много работы и…

— Мне плевать на твою работу! Ты должен приехать!

Я ясно слышу слезы в его голосе.

— В чем дело? Случилось что-то серьезное? Он отвечает не сразу:

— Да, мой брат умер, моя мать все время плачет, а отца никогда нет дома! — кричит он, пытаясь утопить горе в потоке ярости.

У меня разрывается сердце, я шепчу «мальчик мой любимый». Меня охватывает желание немедленно сесть в самолет, вернуться домой и обнять сына.

— Я знаю, как тебе тяжело, родной.

Он всхлипывает.

Что еще я могу сказать сыну? Скоро он все поймет. Поймет ли? Да, поймет. Я должен в это верить. Просто обязан.

— Мне нужно кое-что закончить. Я не могу сейчас все бросить.

— Есть что-то важнее нас с мамой? Придется стерпеть этот оскорбительный упрек.

— Нет. Но вас это тоже касается. Большего я сказать не могу. Прошу тебя, не мучь меня вопросами.

Он не отвечает.

Я знаю, какое мужество проявил мой сдержанный в проявлении чувств сын, позвонив мне. Как он, должно быть, мучился перед тем, как набрать номер! Стоял перед телефоном, подбирая слова, чтобы объяснить не только свое отчаяние, но и горе Бетти! Мой маленький застенчивый и храбрый ребенок…

В порыве нежности и благодарности я решаю раскрыться перед ним чуть больше:

— Можем мы поговорить по-мужски, Пьер? Я скажу тебе то, что должно остаться между нами. Сейчас ты можешь этого не понять, но очень скоро все станет ясно и ты получишь ответ на свои вопросы.

— Ты задаешь странный вопрос, — шмыгая носом, бурчит он в трубку.

— Понимаю. Но ты должен пообещать, что внимательно меня выслушаешь, все запомнишь… и ни с кем не будешь об этом говорить.

— Мммм…

— Нет, я хочу, чтобы ты ясно и четко ответил, что даешь мне слово мужчины. Скажи: «Клянусь тебе, папа».

— Но…

— Говори, Пьер.

Он неохотно, на одном дыхании, произносит слова клятвы.

— Я уехал, чтобы вернуть смысл нашей жизни. Вы думаете, я уехал из-за денег или для того, чтобы все забыть. Это не так. Я здесь, чтобы никогда не забывать.

Он пытается разгадать мое послание.

— Я ничего не понимаю, папа.

— Да, сегодня мои слова ничего для тебя не значат. Но скоро все изменится. Обещаю тебе. И ты поймешь, как сильно я вас люблю.

Вероятно, ему кажется, что я его обманываю, но очень может быть, что он поверил. Как узнать? Нужно прекращать разговор. Его горе вот-вот разрушит мою броню.

— Ты теперь глава семьи. Заботься о маме, милый.

— Ты не вернешься?

Я слышу отчаяние в его голосе. Безмолвный крик: «Нет, я не вынесу этого снова!» Сердце колотится у меня в горле.

— Помогай маме. И запомни: то, что я собираюсь сделать, будет ради тебя, ради мамы, ради меня самого… и ради Жерома.

Он рыдает:

— Папа, я ничего не понимаю. Не знаю, о чем ты говоришь. Я вообще больше ничего не понимаю с тех пор, как Жером… ушел.

— Не плачь, малыш. Не плачь! Ты поймешь — потом, как я обещал. Никому ничего не говори. Никому, слышишь?