— Да что говорить, если я ничего не понял! — Пьер перешел на крик: — Я просто хочу, чтобы ты вернулся! Хочу, чтобы мама перестала плакать! Чтобы у нас была семья, как у всех. Как раньше!

Слеза сбегает в уголок рта, я плачу.

— Это невозможно, сынок. Назад пути нет.

Я тут же пожалел о своих словах: нельзя отнимать у мальчика надежду на нормальную жизнь.

— Зачем ты так говоришь? Все возможно, нужно только постараться. Возвращайся.

— Ты помнишь, что поклялся ничего никому не рассказывать, Пьер? Прости, что делаю тебе больно, умоляю, прости меня. Не сегодня, не завтра — когда поймешь наконец мои слова. Так ты даешь слово мужчины?

— КАКОЙ Я МУЖЧИНА!

Я вешаю трубку. Нельзя длить этот разговор. Он в конце концов пробил бы брешь в моей решимости. Представляю, как Пьер стоит с телефоном в руке, в отчаянии из-за жестокости отца. Оскорбленный тем, что я бросил его, сожалеющий о звонке. Он затаит на меня обиду. Даже возненавидит.

— Негодяи! Грязные ублюдки!

Я выкрикиваю ругательства в потолок, давая выход боли, чтобы она не жгла меня изнутри и не сводила с ума. Я ору, но силы, решимость остаются при мне.

Ушла только жалкая толика страдания.

Сегодня мне показалось, что за мной следят. Я вышел из гостиницы в шесть утра, чтобы протрезветь и разогнать черные мысли, почувствовал за спиной чье-то присутствие и метров через десять резко обернулся. Мне показалось, что какая-то тень метнулась под козырек дома. Я кинулся туда, но никого не обнаружил.

Ощущение, что за мной ходят, осталось на целый день. Может, я слишком много пью? Хорошо, если так. Одна только мысль о том, что люди шейха вычислили меня, приводит в ужас. Я — охотник! Он — мишень! И я не приму иного расклада. Если меня раскрыли, я пойду ва-банк. Значение будет иметь только результат. Насколько вероятно, что меня раскрыли? Может, они заметили, что я наблюдаю за ними из окна? Нет, я был крайне осторожен. Или… Или я проявил небрежность, когда был пьян?

Такая вероятность пугает меня, но я должен принять ее в расчет. Сколько раз я не помнил наутро, что было накануне вечером? Мог я так надраться, что дал выход ненависти и выдал себя? Воображение рисует ужасные сцены: я открываю окно и выкрикиваю грязные ругательства, исходя гадливым презрением. Было это наяву или я все придумал? Не знаю. Сцена так правдоподобна, что становится реальной, как те кошмары, в которых я вижу, как Жерома разрывает в клочья и он зовет меня.

Я так растерян, что с трудом отличаю реальный мир от воображаемого. Боль и ненависть плетут липкую паутину между двумя состояниями, то и дело устраивая короткое замыкание в мозгу и грозясь разрушить тонкие перегородки, отделяющие правду от вымысла. В такие вечера мой мозг превращается в массу нейронов, сочащуюся липкой жижей, в которой тонут противоречия.

Попытка осознать положение дел принесла ощутимую пользу: страх, что я невольно выдал свои планы, придает сил и заряжает энергией.

Жану показалось, что он куда-то уплывает, словно внутрь его проник благодатный ветерок и ласкает душу. Так вот она какая, смерть…

Мгновение спустя легкие обожгло огнем, и Жан зашелся жестоким кашлем. Он перевернулся, открыл глаза, рот, дыхание восстановилось, и кашель утих.

Трое похитителей с волнением наблюдали, как пленник приходит в себя. На их лицах читалось явное облегчение.

Он почувствовал, что его развязали и несут. Звуки доносились откуда-то издалека. Вскоре они остановились и положили его на землю.

Мышцы пленника расслабились, и он погрузился в долгожданное забытье, то ли потерял сознание, то ли заснул.

— Мы получили сотни звонков! Нет, тысячи!

Вошедшая в кабинет Клара прервала планерку.

— Какого рода? — спросил Шарль.

— Сумасшедших хватает. Бездомного видела вся Франция.

— Нормально, — буркнул Шарль. — Кто, как не бродяга, похож на другого бродягу?

— Черт! Я надеялся, что найдется свидетель и мы сможем опознать его до начала следующего выпуска! — взорвался Эрик. — Вчера наш рейтинг составил тридцать процентов. Мы почти «сделали» «Франс-2». Если не дадим новой информации, рискуем все потерять!

— Мне не нравится такая постановка вопроса, — возразил Шарль. — Соревнование роли не играет. Мы преуспеем, если чисто сделаем свою работу. Мы информационщики, а не актеры.

— Вот именно, — проворчал Сюма. — Мы должны держать руку на пульсе. Быть первыми.

— Будем. В любом случае, если похитители продолжат держать связь только с тобой, мы можем надеяться на сенсацию. У тебя, кстати, есть предположения, почему они выбрали именно тебя?

— Понятия не имею. И это меня интригует.

— Думаю, они сделали ставку на аутсайдера, — предположила Изабель. — Считали, что мы быстрее отреагируем.

— Тогда они отослали бы дискету и послание на канал, а не персонально Эрику.

— Эрик — лицо информации на канале. Личного интереса у него нет. Да и прошлое против него, — высказалась главный редактор.