Я припомнила, как мать однажды рассказывала о дяде, которого я видела только во время нескольких коротких поездок в Гонконг. Это был тихий стройный человек, похожий на студента университета, хотя ни в каком университете он никогда не учился. Как и мама, он следил за своим внешним видом, всегда ходил в белой выглаженной рубашке и черных блестящих туфлях, волосы чуть подвивал и зачесывал набок, как герои китайского кино тридцатых и сороковых годов. Мать говорила, что он сильно отличался от других мальчишек, населявших район, тем, что был добр и внимателен. Работал он в магазинчике на птичьем рынке и иногда приносил домой птиц. В детстве маме они нравились. Разница в возрасте составляла у них целых восемь лет, потому что у бабушки между рождением дяди и мамы случились два выкидыша. Мать наблюдала, как ее старший брат чистил клетки. Иногда он разрешал ей помогать, и тогда она меняла воду в мисочках. Мама шла на кухню, наливала мисочки и возвращалась, стараясь не пролить ни капли. Брат ставил мисочки в клетки, уже застеленные свежими газетами.

Однажды в магазин зашел человек и долго рассматривал птиц. Он просил дядю снять то одну клетку, то другую. Клетки висели на длинных шестах, подвешенных к потолку. Дядя всегда старался опускать клетки плавно. Если дергать клетки, птицы пугаются, начинают носиться по клетке и могут повредить лапу или крыло. В конце концов мужчина выбрал двух самых красивых и дорогих птиц. Грудки у них были в форме сердечка, перья розовые, как румянец. Покупатель сказал, что выбирает подарок дочери. «Они совсем как жених и невеста», – пошутил он. Больше покупателей не было. Дядя закрыл магазин, сперва заперев раздвижную дверь и опустил рольставни.

Стоял сезон дождей, так что дядя частенько приходил домой мокрым. Дождь мог начаться в любое мгновение и так неожиданно, что зонт открыть не успеешь, а уже вымокнешь. Ботинки точно промокнут, и брюки внизу тоже. Кончался дождь так же внезапно, и тут же на человека наваливалась густая невыносимая жара. Платили дяде тогда каждый месяц. Приходя домой, он вынимал конверт и отдавал две трети матери, оставляя себе совсем немного.

Однажды утром, как рассказывала мама, открыв магазин, дядя увидел, что кто-то уже ждет его перед дверью. Судя по форме, это была школьница из местной монастырской школы, рядом с той, где до четырнадцати лет учился он сам, а потом пошел работать. Девочка держала в руках большую обувную коробку с шестью дырочками на крышке, кажется, проткнутыми обычным свинцовым карандашом. В коробке сидела одна из тех птиц, которых дядя продал богатому покупателю месяц назад. Птица была совсем слабая и больная. Она сидела, нахохлившись, в углу коробки, выложенной обрывками старых школьных носков. Дядя снял одну из клеток, тщательно вычистил ее, переставил жердочку пониже, чтобы птице удобно было залезать на нее, постелил свежую газету, поставил еду и воду. Девочка ушла в школу. Нескольких дней дядя держал клетку под рукой, переставляя ее так, чтобы она подольше находилась на солнце, а во время дождя следил, чтобы капли воды не попадали на пернатого пациента. Спустя некоторое время птица уже запрыгивала на жердочку, которую он переставлял все выше и выше, начала взлетать и вообще поправилась. Тогда дядя накрыл клетку тканью и отнес в большой дом девочки, стоявший на одной из центральных улиц.

Мама рассказывала, что в последующие дни и недели она часто видела своего брата и ту девочку вместе: иногда они ехали на велосипедах по городу или стояли в очереди у придорожной палатки. Они и маму изредка брали с собой в местную кондитерскую, где обязательно брали пакетик чернослива и конфеты. Мама уже знала их обычные места встречи – в парке у фонтана или на углу возле женской монастырской школы. Родители девочки, конечно, не одобряли ее нового знакомого, ведь дядя был беден и необразован. Молодым людям приходилось встречаться тайно. Маме волей-неволей пришлось стать их сообщницей, своего рода конфиденткой. Молчаливая десятилетняя девочка сопровождала пару, своим присутствием придавая прогулке благообразие. Слушая эту историю, я часто думала: а что при этом испытывала мама? С одной стороны, она была слишком молода, что понимать смысл этих романтических встреч, с другой, уже достаточно взрослой, чтобы ощущать интригу в отношениях юноши и девушки. Сидела ли она на раме велосипеда брата, лазила ли по лесенкам на детской площадке, замечала ли она, насколько эти двое сосредоточены друг на друге? Даже когда они покупали ей сладости или билет в кино, нельзя же было не заметить, что ни кино, ни сладости не занимают этих двоих, да они вообще ни на что не смотрят, кроме самих себя. Они счастливы, когда говорят друг другу что-то смешное? «Наблюдала ли она за всем этим, – думала я, – видела ли в их отношениях то же, что ждет в будущем и ее?»

Дядя увлекался фотографией. Однажды на остатки зарплаты он купил подержанный фотоаппарат и часто фотографировал маму вместе с его подругой. Так и случилось, что единственной памятью об их отношениях остались фотографии его девушки и моей мамы вместе. Она говорила, что где-то у нее лежат фотографии, сделанные в парке у фонтана, моя мама стоит на бортике, а девушка сидит рядом с ней в длинной юбке и улыбается. Вода за ними выглядит как серебряная тарелка. В то время мама, конечно, думала, что девушка брата почти взрослая и кажется довольно искушенной. Она всегда была в белых школьных носках по щиколотку, книги перевязаны широкой цветной лентой. Наверное, она была красива, с бледным лицом, модным в те времена; волосы собраны в хвост, скрепленный резинкой, украшенной двумя крупными бусинами. К моей маме она всегда относилась по-доброму, называла ее младшей сестричкой, а однажды даже шепнула на ухо, что после окончания учебного года они собираются сбежать.

Само собой, несмотря на все предосторожности, о романе знали все. Девушка рассказала подругам в школе, да и хозяин магазина, где работал дядя, не раз замечал, как она ждет своего парня у дверей. Соседи и друзья видели, как они вместе ехали на велосипедах в сторону залива, как лакомились западной едой в местной забегаловке. Конечно, их отношения для всех были секретом полишинеля.

Однажды мой дядя ждал подругу на обычном месте возле школы, но девочка не пришла. В конце концов он нашел одну из ее одноклассниц и узнал, что в тот день в школу она вообще не приходила. Тогда он набрался смелости и отправился к ней домой. Позвонил, но никто не вышел. Он обошел дом, залез на дерево, заглянул в окна и увидел, что комнаты пусты. Тогда дядя вернулся к воротам, сел и стал ждать. Больше он ничего не мог придумать. В конце концов экономка сжалилась над ним, вышла и сказала, что семья уехала в Америку и возвращаться не собирается. Она уже повернулась, чтобы уйти в дом, но остановилась на пороге, подумала и сказала, что не уверена, стоит ли говорить парню вот что. Перед отъездом девушка просила экономку передать дяде, чтобы он обязательно дождался ее. Однажды она вернется. Дальше мама рассказывала, что дядя был не только беден и необразован, он еще с детства страдал от сердечного заболевания. Врачи предрекали ему скорую смерть. Они ошиблись. Но все же в те дни здоровье не позволило бы ему лететь в Америку, даже если бы он знал, куда именно лететь, даже если бы нашел деньги на билет. Ну и что ему было делать? Только поблагодарить экономку и пойти домой. Он продолжал работать, заботился о здоровье и в конце концов, скопив денег, купил однокомнатную квартиру недалеко от бывшего дома девушки; теперь там жила какая-то другая семья. Проходя мимо, дядя иногда видел их. Так, довольно часто меняя работу, он в итоге оказался в газете. Там его ценили, даже предложили перебраться в другой город, на должность повыше, но он отказался. Птиц он больше не продавал, но дома у него всегда жила канарейка. Когда приходила пора менять ее на другую (птицы живут недолго), дядя, бывало, обходил все рынки в городе, чтобы найти подходящую. Он так и не женился. Однажды он получил письмо из-за границы, в бледно-голубом международном конверте с красной и синей рамкой. Внутри аккуратным и твердым почерком описывалась целая жизнь, начиная с прибытия в новую страну, новая школа, тоска по дому, поначалу острая, но потом постепенно убывающая, университет, неожиданная любовь, работа, брак и дети. Бывшая его подруга, а теперь степенная женщина и мать семейства через цепочку общих знакомых отыскала его адрес и надеялась на ответ. Она обещала еще писать, даже звонить, но дядя так и не собрался ответить.

Все мое детство мать рассказывала эту историю, каждый раз по-разному. Впрочем, то же происходило с рассказами о бедности, семье и войне. Однажды, уже взрослой, я показала ей найденные фотографии, вспомнила ее рассказы и снова спросила о дяде. Мать нахмурилась и сказала, что ничего подобного с ее братом никогда не случалось. По новой версии он работал в магазине канцтоваров, совсем рядом с домом, никаких птиц отродясь не продавал, а вот сердечное заболевание, да, было, из-за него-то он так и не женился.

Я спрашивала сестру, но она отмахнулась, заявив, что не может всего помнить. Позже она сказала, что на самом деле рассказы матери походили на телесериал, который она смотрела однажды в старшем классе. А на следующий день она снова позвонила и сказала, что впервые готовила сладкий рисовый пирог, который я, возможно, помню по нашему детству. Рецепт попался ей в каком-то журнале, и она сразу узнала его, хотя много лет не вспоминала о пироге. Состав там обманчиво простой: рисовая мука, вода, немного сахара и немного дрожжей, смешать и готовить на пару, а затем остудить. Она одолжила у нашей матери большую пароварку и приготовила пирог в надежде, что детям запомнится. В конце разговора она опять повторила, что совсем не помнит мамину историю о нашем дяде. Зато помнит, как мама возила ее в Гонконг на похороны деда. Сестре тогда было лет шесть или семь. В гостях ей пришлось спать в незнакомой постели с одеялом, расшитым светло-розовыми хризантемами, и полотенце было такое же. И кто-то, она совершенно не помнит, кто именно, не то троюродный брат, не то свекровь, уступил ей свою комнату. Запомнилось, что в доме было полно незнакомых людей. Они без конца разговаривали, бродили из комнаты в комнату и на кухню, а она чувствовала себя совершенно потерянной. Она не могла понять, кто из них член семьи, а кто посторонний. Но все относились к ней неожиданно ласково, часто предлагали всякие лакомства и пытались говорить с ней на кантонском диалекте, которого она совсем не понимала. И ведь они знали, что не понимает, и все равно продолжали говорить, как будто понимание могло прийти неким волшебным образом, если оба собеседника захотят. Моя сестра молча смотрела в ответ исподлобья, и в конце концов люди сдавались, качали головами и уходили. Кроме «да», «нет» и «спасибо» у нее не было ни малейшей возможности проявить себя. В результате никто не просил ее помочь или сделать что-нибудь, а потом и вовсе оставили в покое. Так что большую часть времени она просидела на стуле из розового дерева, свернувшись калачиком, играя в Game Boy своей кузины или смотря мультфильмы по телевизору. Если она хотела выйти на улицу, чтобы поиграть в маленьком дворике, посмотреть каменного льва, поставившего тяжелую лапу на мяч, ей выдавали пару розовых изношенных шлепанцев, на два размера больше, чем нужно, и от долгого использования принявших форму чьих-то ног. Иногда ей, правда, поручали промывать рис, то есть много раз наливать и сливать молочно-белую воду, пока она не становилась прозрачной. С таким делом вполне мог справиться и ребенок. Ночью она лежала без сна, прислушиваясь к шуму вентилятора и разговорам взрослых, доносившимся из большой комнаты.