Десять минут назад провел свой обычный бинокулярный осмотр перед тем, как совершить вылазку к заброшенному вертикальному шурфу, которым пользовался как уборной. Флигартская палатка была явно пуста; быть может, подумал я, все они сидят дома и играют в уютные игры. (Инцест — Забава для Всей Семьи?) Я уже подобрался ярдов на тридцать к своей естественной уборной, когда ощутил в воздухе сладкий шоколадный запах американского трубочного табака. Раздвинув колючки, я увидел, что ко мне спиной стоит фигура длинного тощего юноши — очевидно, он пользовался моей латриной. Нет, вообще-то не пользовался — просто смотрел. Стоял и смотрел. У него была американская стрижка и эти неподобающие «бермуды». Я не стал ждать, когда он обернется, — тихонько попятился и прокрался обратно к своей краскошахте.

Я уверен, что это один из флигартских туристов; но что он тут может делать? Может, геолог, может, бездарный наблюдатель барсуков, может, просто идиот. Но глубинной тошноты в брюхе все эти гипотезы не утишают. Брюхо мое убеждено, что во Флигарте собрался анти-Маккабреевский отряд. Стоит ли гадать, чьи они — я могу вообразить себе крайне мало людей, которые на этой неделе настроены не анти-Маккабреевски.

ПОЗДНЕЕ

Вот оно, а может — вон; режьте где хотите, но игра окончена. Только что несколько минут я наблюдал всю Флигартскую Банду в бинокль сквозь щель в ежевичной фортификации. Тощий американец — плечи у него раздаются вширь все больше с каждым разом, когда я к нему присматриваюсь, — вероятно, один из дуэта комиков «Смит и Джонс», с которым я познакомился у шерифа в Нью-Мексико; быть может, он — полковник Блюхер; уже неважно, их и собственные мамочки различить, наверное, не в силах. Крепкая фемина — эту участницу художественной самодеятельности я, похоже, знаю, ибо в последний раз видел, как она исходит на мочу в «триумф-геральде» на Пиккадилли, вы-то уж наверняка помните. Судя по тому, как она держится, детей рожать ей уже поздно, а участвовать в состязаниях по дзюдо на уровне черного пояса — еще нет.

Со мной живите до склона лет — если успеете, — ведь лучшее еще грядет. [234] «Тертиум квид», [235] толстозадый папаша — это... о, вы уже догадались... да, это Мартленд. За исключением себя, я в жизни еще не видел человека, настолько созревшего для смерти. Зачем мне так его ненавидеть, сам не понимаю — он не сделал мне ничего особенно плохого; пока.

Дневная рекогносцировка завела меня сегодня недалече: не успел я расстаться с моим ежевичным «порткошером», [236] как услышал, будто стадо буйволов топочет по болоту. То был Мартленд собственной персоной — на четвереньках, он играл в Деревянного Индейца, [237] брал след. Я уполз, давя в себе хилый смешок. Можно было бы пристрелить его на месте и сразу же — я так почти и сделал. Едва ли тут промахнешься мимо пикантной напудренной тальком расселины его мясистых ягодиц, если он нагибается; в конце он, разумеется, свое получит, так отчего же концу не наступить сейчас? Возьми же, о возьми эти бедра, от коих так мило ты отрекся в колледже Хэйлшам в пользу Офицерских Сынов, да и в других местах тоже.

Но я берегу порох и пули на тот случай, когда — если — мою нору отыщут; если разрядить этот «смит-и-вессон» в узком шурфе, грохот будет как от браконьерского двенадцатого калибра, на который непременно сбегутся егерь и его крепкие дружбаны. Я бы не стал ничего ставить на шансы Мартленда и компании против решительно настроенного егеря в это время года. Бедный Мартленд, он с Войны не ловил никого круче инспектора дорожного движения.

Все они сейчас пьют какао или что там они пьют, сгрудившись вокруг мокрого и дымного костра у палатки во Флигарте; в бинокль я изучил их достаточно тщательно, там все без обмана.

КАК, В СОРОК ДBA ТЫ ЕЩЕ ЖИВ —

ТАКОЙ ОТМЕННЕЙШИЙ МУЖИК? [238]

Ну, в общем, да.

Едва.

Манускрипт мой, переложенный пользительными дензнаками, покоится в нутре Уортонского почтового ящика на пути к «Ла Мезону [239] Спон». Интересно, чьи глаза прочтут последние заметы, чьи ножницы отчекрыжат необдуманные слова и какие именно, чья рука чиркнет спичкой и поднесет пламя? Вероятно, лишь ваши, Блюхер. Не ваши, я надеюсь, Мартленд, ибо я намерен сделать так, что вы составите мне компанию в странствии туда, куда уходят непослушные торговцы искусством, когда умирают. И я не стану держать вас за руку.

В темноте, когда я вернулся из Уортона, все они уже бродили по Утесу; это был кошмар. Для них — могу себе представить, тоже. Я крайне смутно помню, как ползал и трясся, крался и контркрался, напрягал измученные уши во тьме и слышал больше звуков, чем звучало; наконец — безмозглая паника. Я понял, что заблудился.

Я перегруппировал все свои умственные силы — прискорбным образом истощенные — и заставил себя съежиться в какой-то дыре, пока не сориентируюсь, а джазовая импровизация моих нервов не прекратится. Мне почти удалось стать майором, достопочт. Дэшвудом [240] Маккабреем по кличке «Безумный Джек», [241] грудь в крестах, очко в кустах, накруто скрученным кренделем Ипрского выступа, [242] когда голос рядом произнес:

— Чарли?

Сердце едва не выскочило в тошнотном спазме, но я прикусил червленый мускул яростно и проглотил по-новой. Глаза мои крепко зажмурились — я ждал выстрела.

— Нет, — донесся до меня сзади шепот, — это я. — Сердце встряхнулось, пару раз на пробу стукнулось, после чего застучало каким-то рваным ритмом. Мартленд и женщина немного пошуршали, потом тихо потрюхали вниз по склону.

Где же американец? В моей уборной, конечно, вот где. Вероятно, ставит мину-растяжку. Мне кажется, он меня услышал, ибо всякое движение в той стороне прекратилось. С бесконечной осторожностью я приник к земле и разглядел его — он торчал на восемь футов в небо. Сделал беззвучный шаг ко мне, за ним — еще один. К вящему удивлению, я был вполне спокоен — старый мститель-пьянчуга наносит удар. Револьвер мой остался в шахте с краской — может, оно и к лучшему. Первое: пнуть в семейные реликвии, решил я; второе: поддеть ногой под коленки; третье: долбить камнем по голове до полного размягчения. Если нет камня, обрушить колено на лицо, сломать подъязычную косточку ребром ладони. Подавать тепленьким. Мне уже положительно не терпелось дождаться его следующего шага, хотя по природе своей я человек не жестокий.