И он сделал шаг — и фазан-самец взорвался под его ногами со всем шумом и театральными эффектами, на какие способен... ну, в общем, взлетающий ракетой фазан-самец. А надо сказать, что взлетающие фазаны — как раз то, что не способно испугать взращенного в деревне Маккабрея; американец же — совсем другое дело: он взвизгнул, подпрыгнул, присел, затаился и выхватил большую длинную штуку — она могла оказаться только автоматическим пистолетом с навинченным глушителем. Когда осколки тишины вновь сложились в целое, я услышал, как американец мучительно сопит в темноте. Наконец он поднялся, сунул пистолет обратно и отчалил вниз по склону — я надеюсь, совершенно стыдясь самого себя.

Я вернулся к своей копи; револьвер, еда, чемодан и велосипед — все на месте, и было, и есть; все они мне пригодятся — быть может, за исключением велосипеда.

В этой могилке уже чувствуется какой-то безопасный и пахучий уют: едва ли я могу надеяться, что они меня отсюда не выкурят, но, в конце концов, глубже под землю меня им не засунуть. Где-то всех нас поджидает свой Сталинград.

Как бы там ни было, бежать сейчас — значит быстрее умереть, причем там, где удобнее им, и таким манером, который мне может не очень понравиться. Я предпочитаю здесь, где грезил юностью и, заимствуя слова Р. Бёрнса (1759-1796), задрал не одну незаконную лапу.

Вам нетрудно будет поверить, что, вернувшись сюда, в свою «ублиетку», [244] я далеко не единожды присасывался ко вкусной братниной бутылке. Намереваюсь совершить еще пару заходов, после чего спрошу совета у прозорливого сна.

ЛИШЬ ЧУТОЧКУ ПОЗДНЕЕ

Почему мы так привыкли наслаждаться историями о людях обреченных и почему многие из нас скорбят по отмененной смертной казни — да просто потому, что обычные приличные парни вроде нас тонко чувствуют драму: мы знаем, что трагедии не положено оканчиваться уютненьким девятилетним заключением и полезной удовлетворительной работой в тюремной пекарне. Мы знаем, что лишь смерть — подлинный конец искусства. Малому, положившему столько труда на то, чтобы удушить собственную жену, по праву полагается миг величия на виселице — не для него шить мешки для почты, как банальному домушнику.

Мы любили эти истории, рассказанные у самого эшафота, поскольку они освобождали нас от тирании и вульгарности счастливых концов; долгой маразматической старости, изумительных внуков, тактичных расспросов о страховых премиях.

ЯВНО ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ —

ЗАПИСЫВАЕМСЯ В МУЖСКУЮ КОМПАНИЮ

Поскольку помощи не предвидится, заходите — поцелуемся на прощанье. Что-то пошло не так. Подмоги не будет, если я выстрелю, поскольку сегодня, со всей очевидностью, — первое сентября: началась охота на уток, и еще до зари весь Мосс и побережье загремели раскатами мушкетных забав.

Мартленд нашел меня; наверное, я всегда полагал, что так оно и будет. Он пришел к устью копи и позвал меня.

Я не ответил.

— Чарли, мы знаем, что вы внизу. Бога ради, да мы вас унюхали! Послушайте, Чарли, остальные меня не слышат, я хочу дать вам фору. Скажите мне, где эта чертова картина, снимите меня с крючка, и мы на ночь от вас отстанем. Сможете оторваться.

Не думает же он, что я в это поверю, правда?

— Чарли, Джок у нас, он жив...

Я знал, что это ложь, и меня от этой низости вдруг переполнила ярость. Не показываясь, я направил револьвер на выступ скалы у выхода и выпустил заряд. Грохот на секунду оглушил меня, но я все равно расслышал рык большой расплющенной пули, что рикошетила в Мартленда.

Когда он заговорил снова — уже из другой точки, — голос его звенел от страха и ненависти:

— Ладно, Маккабрей. Вот вам другое предложение. Рассказываете, где эта чертова картина и остальные фотографии, и я обещаю пристрелить вас чисто. Больше ни на что рассчитывать вы уже не можете. И даже тут вам придется поверить мне на слово. — Эта реплика ему понравилась. Я выстрелил опять, взывая к небесам, чтобы искореженный свинец снес Мартленду лицо. Он снова заговорил — принялся объяснять, насколько ничтожны мои шансы, не понимая, что себя я уже списал со счетов и теперь мне хочется только его жизни. А он с любовью перечислил всех, кто желает моей смерти, — от Испанского Правительства до Общества блюдения дня Господня; мне положительно польстило, каких масштабов кашу я заварил. А потом он ушел.

Позднее они полчаса стреляли в меня из пистолета с глушителем, в промежутках прислушиваясь к воплям боли или крикам «сдаюсь». Пули с визгом и жужжанием метались от стены к стене, едва не сводя меня с ума, но коснулась меня только одна; они не знали, куда сворачивает шурф, влево или вправо. Единственный удачный выстрел раскроил мне скальп, и кровь теперь затекает мне в глаза; выгляжу я, должно быть, первостатейно.

Дальше меня пытался выманить американец, но ему тоже нечего было предложить, кроме быстрой смерти в обмен на информацию и письменное признание. Наверняка они подняли «роллс» из могилы в каньоне, ибо американец знает, что в обивке верха Гойи нет. Испания, похоже, должна возобновить с США договор о стратегических военно-воздушных базах на своей территории, но всякий раз, когда Штаты ей об этом напоминают, испанцы переводят разговор на Гойю. «Герцогиня Веллингтонская» — «как известно, похищена по заказу американца и находится на территории США». Он не стал бы мне рассказывать о базах, если б считал, что у меня есть шанс выжить, правда?