Шрифт:
– Я вас понял. Но вы говорите так, будто нет сомнений в том, что я когда-нибудь выберусь из этой страны. Вот это меня немного шокирует.
– Если мои дела пойдут так, как я предполагаю, то через год, максимум два, вы исчезнете из этого государства. И не просто так. Я постараюсь сделать здесь вам алиби.
– То есть?
– Да просто. Дом спалю, в доме труп, взятый напрокат в морге, вас нет – сгорели. Вот так, дорогой вы мой. Но это в том случае, если решитесь под придуманным мной именем покидать эту страну. Если со мной что-нибудь случится, к вам придёт мой человек, который сделает всё вместо меня.
– Типун вам на язык,- отмахнулся химик.
– И я про то же,- Сашка пожал ему руку и они расстались.
Глава 10
Деды встретили, радостно хлопоча по дому.
– Ох, молодец!- причитал Евлампий.- Вот, Павлуха, уважил нас на старость-то лет.
– Ты, Санька, что ж это творишь?- дед Павел сдавил его так, что хрустнули кости.- Сукин ты сын. Себя не жаль, то хоть нас-то бы пожалел, а? В такое время по местам таким шастаешь. Мы летом ходим и то с опаской. Только-то вылез из пекла, а снова за своё? Вот я твою резвость-то поубавлю. Счас баню стопим, я тебя отлупцую. Ну, чертяка! Одно слово, дьявол!
– Я дьявол и есть. А что роги малы, дак они годика через два отрастут,- Сашка плюхнулся на широкую деревянную скамью. Устал он действительно сильно. Зимняя дорога была страшной, опасной, особенно из-за снега. Пришлось грудью торить дорогу почти безостановочно, только так и можно было двигаться вперёд. Сидя на лавке и впитывая уютное домашнее тепло, Сашка ни на секунду не пожалел, что притащился к ним в эту глухомань, смертельно рискуя. Они были для него не просто старики, они были роднёй, самой настоящей, кровной, это были его деды, и не прийти он не мог.
– Где же ладят такое чудо?- вертя в руках и щёлкая затвором, вздыхал Евлампий, как девку, поглаживая лёгкий, не заводской работы, карабин.- Ты глянь, Павлуха, какой подарок. Нет, теперь пока не наслажусь, не помру. До ста лет с такой винтовкой расставаться грех. Ой, грех!
– Дед Евлампий, вот…- Сашка подал ему трубку.- Это вставка под мелкокалиберный патрон. Резьбовая, к концу ствола прикручивается.
– Нет, ну ты посмотри, как мастерски слажен. Всё, не утерплю. Айда, пробу снимать,- он накинул фуфайку и вывалился во двор. Сашка с дедом Павлом тоже пошли. Стреляли по очереди, всласть. Уже вернувшись и обсуждая попадания, Евлампий сказал, глядя на Павла:
– Санька! Брат твой был у нас. Бородатый, как леший. Назвался Лёхой. Был не сам, с ним ещё один, но не подходил, в сторонке так стоял. Мы ему говорим, как ты просил, что слышать ничего не слыхивали, а он смеётся в ответ. Знаю, молвит, всё. Поступайте, говорит, как знаете, но записку оставлю, вдруг, мол, он объявится. Вот листок,- он подал Сане тетрадный листок.- Мы не разобрали, Павел говорит, что на китайский схож.
– Нет, это наш язык, не китайский,- читая, ответил Сашка,- материт, что есть сил.
– Так мы с Евлампием померковали,- дед Павел подсел ближе к Сашке,- понял он, что ты жив. Что у нас зимовал тоже углядел, но как, не смогли рассудить.
– Никак не углядел. Волчатник он. Нюх у него. След трёхлетней давности чует. Оставил связь, говорит, что поддержит, коль что, и промолчит. А он, ей-ей, могила. Так что зимуем спокойно, никто не потревожит.
– Ага. Тогда, Евлампий, не скупись, ставь свой настой. Ружьишко обмоем. Спирту нельзя, годы уж не те, этой гадости, микстуры, ешшо можем,- потирая руки, дед Павел достал три фарфоровые кружки.- Вот, прикупили посуду, чуть в пути не разбили, но пронесло.
Глава 11
Весной, по ещё нетающему снегу, когда дневное солнце к полудню начинает пригревать, а на козырьках крыш образуются небольшие сосульки, Сашка собрался уходить. В условленном братом месте он оставил записку, в которой просил только об одном: чтобы приглядел за дедами, помог им чем надо, поставив недалече небольшой пост с зимним проживанием двоих человек. Также оставил деньги на необходимые расходы. Проводить его деды собирались неторопливо, всячески оттягивая время расставания. Шли нескоро. Чем дольше двигались, тем сильнее начинало давить, становилось не по себе. Разлука для этих обветренных и очерствевших в таёжной одинокой жизни стариков была не в новость, но это расставание было для них особым.
"Ох, какая тяжесть, как речной валун, ляжет у них в душе после моего ухода,- утаптывая тропу, думал Сашка.- И я понесу, как и они, холодный, облизанный водой и ветрами, выстуженный морозом и согретый солнцем, камень в своей душе. Наверное, я зря влез к ним, зря впустил к себе, хотя произошло это по молчаливому, неприметному взаимному согласию. Видать, так должно было случиться. И эта мука расставания – такое же необходимое действо, избежать которого не дано. Сердце будет щемить, когда я, оглядываясь, начну уходить, и, наверное, не смогу сдержать слёз, видя их стоящими в прощании. Они тоже будут крепиться, но потом, стараясь не показывать явно друг другу слабости, смахнут слезу".