Она подсчитывала свои морщины, корректировала движения рук и бровей.

И надо сказать, что это не проходило зря. В следующий раз она все исправляла. Она нравилась себе на экране – почти всегда нравилась. За редкими исключениями, да. Она была киногенична – камера ее любила. Да и стиль, выработанный с годами, долгим и сложным путем проб и ошибок, был только ее. Он был узнаваем. Маленькие фишки, подсказанные одной умной «телевизионной» теткой. Царствие ей небесное.

На экране она была моложе своих сорока двух. Определенно моложе. Тридцать три, не больше!

На ее передачу попасть было удачей – почти никто не отказывался. Почему? Ведь вопросы были почти банальны – ну, если прислушаться. Она старалась, конечно. И все же. Конечно, не Опра – ни-ни! Хотя именно Опра была ее кумиром. Опра, задающая самые неожиданные, трудные, внезапные вопросы. От которых люди терялись, плакали, кричали, возмущались и все же «сдавались» на ее суд.

Она, Марина, тоже кой-чему научилась. Спасибо, Опра Уинфри. Да харизма не та. Сама понимала. И еще – передача шла на федеральном канале, в отличное время – суббота, шестнадцать тридцать вечера. Все «поделали» свои домашние дела, отобедали, помыли посуду, повалялись на диванах и уже «присели» у телевизора. Потому что у Тобольчиной были всегда известные и интересные собеседники. Конечно, «с судьбой». И она, Марина, пыталась вытянуть из них то самое сокровенное, чем обычно делиться не принято. У нее получалось – в основном получалось. Вот и весь «секрет».

Были, конечно, и промахи. Были. Одна художница обиделась и подала на Марину в суд. Не на программу, а именно на ведущую. Она объявила, что Тобольчина была некорректна.

А дело-то было вот в чем – художница эта билась во все двери со своим благотворительным фондом. Что-то типа фонда милосердия, что ли. Помощь неимущим, больным, пожилым. А редакторы откопали, что это художница лет восемь назад сдала в дом престарелых свою родную свекровь.

Суд, понятно, она проиграла, а передача лишь набрала рейтинг. Были, конечно, еще недовольные. Да сколько! Но в суд не подавали – знали, что то, что «откапывают» редакторы, – чистая правда. Почему все-таки ходили к Тобольчиной? Все эти «герои», точнее, героини, хотели славы. Ну, нате вам! Подавитесь! Как же она этих всех… Презирала. И еще, потому что она показывала весь нелегкий путь становления героя. Потому что она, именно ОНА делала из человека героя. Потому что всегда оправдывала его. Оправдывала больше, чем обвиняла. Потому что говорила: все мы – люди. И все имеют право на ошибку. Она жалела их, объясняя их ошибки ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМИ. И они же устояли! Выдержали, пережили. И даже поднялись! С колен, со дна, из кошмара. И все они и вправду начинали чувствовать себя героинями. Глупые дуры! Амбициозные, заносчивые дуры! Считалось, что никакие к Тобольчиной не попадали. И потому, разумеется, что это – прайм-тайм.

Жалко ли было ей своих героев? Да нет, пожалуй, что нет. Она понимала, что все эти «жертвы обстоятельств» знают, на что идут. И их больше волнует не то, что узнают их «страшную» тайну, а что они – там, на федеральном. И о них опять заговорят. Их будут обсуждать – пусть недолго, у всех, в конце концов, своя жизнь и свои проблемы. Их будут осуждать, но в конце концов пожалеют и посочувствуют. Русский человек скорее жалостлив, чем жесток. И каждый примерит свои проблемы на их. И вдруг – полегчает? Вдруг выберемся и мы? Он-то выбрался! И мы переживем безденежье, почти нищету, увольнение с работы, измену, развод, болезни и прочие напасти? Конечно, переживем! Рискнем, попробуем – где наша не пропадала?

Нет, было кое-кого и жалко. Было. Например, одну девочку. Хорошая девочка, способная фигуристка. А дело там было вот в чем – ерунда, конечно. Девочка узнала страшную тайну про своего тренера. Тайна-то была с копеечку – он, тренер этот, матерый волчище, обманул ее, обманул гнусно, задумав послать ее конкурентку на очень важные соревнования. Все, оказалось, знали. Все, но не она. И дурочка эта… Обиделась! О господи! Сиганула с третьего этажа. Отсмотрела эфир и – сиганула. Сломала плечо, кисть и лодыжку, и карьера ее сошла на нет. Из-за такого вот пустяка. Жалко было, вот ведь дурочка какая! Казалось, спортсменка. Они-то удар умеют держать. Ан нет. Из спорта ушла, уехала к себе на родину. Была девочка и нету. Бред, конечно. Но… Тогда Марина почему-то пошла в церковь. Сказала об этом Лукьянову. А он посмотрел на нее как на чокнутую:

– Да брось ты! Бред, честное слово. Не хотела она это знать, понимаешь? Не хотела. Все знали вокруг, а она не видела! Так было удобно. К тому же спортсменка, борец! А какой из нее борец, если она сразу и – лапки кверху? Из-за такой вот херни?

Она вступила с ним в спор. Впервые. Почти кричала, что они сломали той девочке жизнь. Что она не спит по ночам и даже пошла в церковь впервые в жизни, надо сказать. Сказала, что мучается.

Он покрутил пальцем у виска.

– Ну и дура. Прими снотворное. Не спит она, видите ли! Ну и не спи. Тряси своей совестью, наша приличная! И беги с телевидения. Из этой программы беги. Потому, что чистоплюям здесь не самое лучшее место.

– Тебе ее совсем не жалко? – тихо спросила она.

– Мне, – он отчеканивал каждое слово, – жалко, если рейтинг упадет. Тебе это ясно?

Она усмехнулась.

– Конечно! Ты же за рейтинг маму родную продашь. Я правильно говорю?

Он кивнул.

– Правильно. Маму – не знаю. А всех остальных… запросто! Семья, как ты понимаешь, не в списке.

Вот именно после этих слов ей стало по-настоящему плохо. Он ведь не зря подчеркнул: всех остальных, кроме…

Она была в числе остальных.

И после этого разговора, именно после него, отношения их резко ухудшились.

А спустя примерно полгода она узнала, что у него новая фаворитка.

Она перенесла это довольно спокойно – ну, как это вообще может перенести брошенная женщина. Странно признаться – она даже почувствовала какое-то облегчение от того, что он больше так не нуждается в ней. Он приходил еще пару месяцев – редко и ненадолго. Прятал глаза. А когда уходил, она облегченно вздыхала и открывала окно – ей всегда, даже в самый лютый мороз, становилось душно в его присутствии.