Однажды она – вроде бы со смехом и к месту – сказала ему:

– Ты ж меня бросил!

А он ответил серьезно:

– Бросают жен. А ты кто такая? И потом тебе-то грех жаловаться! По-моему, все, что ты имеешь… – он замолчал.

– Ну-ну, продолжай, – кивнула Марина, – не стесняйся!

– Не без моей, так сказать, помощи. Или?..

Она часто закивала.

– Конечно, конечно, спаситель, благодетель, учитель! И господь бог – и все, заметь, в одном флаконе!

Он внимательно посмотрел на нее.

– А разве нет? – Он сказал это так серьезно, что Марина растерялась и уже не нашлась, что ответить.

А ведь это была чистая правда. Ее карьера, благополучие, известность. Деньги. Все!

Больше она так не шутила. Общались они только по работе. Лишь однажды, когда у нее не удался эфир и она сама это прекрасно поняла, спросила у него:

– Не уволишь? Может, я и в этом амплуа тебя больше не привлекаю?

Спросила, а сердце забилось. А вдруг? Вот сейчас?

Он усмехнулся.

– Пока потерплю. По старой памяти. – Потом поднял указательный палец и добавил: – Пока. Поняла? Спи спокойно!

Она почувствовала, как ее замутило.

Ничего, прошло. Конечно, прошло. А вот гаденькое чувство осталось. А ну как выпрет ее в три минуты и не задумается? Все знали, как бывает он крут. И что любые сантименты ему… незнакомы.

Девочку эту, кстати, свое новое увлечение, он пока никуда не «пропихивал» – девочка-то была никакая.

Ну совсем никакая девочка. Хорошенькая, конечно, но… Не тянула. Так и сидела в редакторской. Правда, тихо, надо сказать. Умишка хватало.

Только при встрече с Мариной опускала глаза. Значит, не безнадежна. И совесть присутствует.

А если есть совесть, не будет делать Лукьянов из малютки звезду. Не годятся туда совестливые. Не проходят они фейс-контроль.

Она взглянула на экран и прибавила звук. На экране показалось ее лицо, и она, чуть прищурив глаза, подвинула кресло поближе к телевизору. Вглядывалась минут пять, а потом облегченно вздохнула и откинулась в кресле. Ей нравилось, как она выглядит в этот раз. И к гриму никаких претензий, кстати. Что бывает совсем нечасто.

Она отпила соку, расположилась поудобней и чуть расслабилась.

Передача шла по накатанной, и она была вполне довольна. Мастерство не пропьешь, как говорится. А ведь в тот день так болела голова, что даже подташнивало. И тетки эти раздражали больше обычного. И еще… Раздражало, что на носу этот чертов праздник. Это дурацкий день вечных девственниц и поборниц женских прав. Феминисток, чтоб их! Убогие крысы – потрепанные уродины. И что им не жилось? Революцию, видите ли, захотели! Свободы, блин! Уравниловки. Все пополам с мужиками. Вот кто виновен во всем этом дерьме! Вместо того чтобы осадить своих мужиков, щелкнуть их по носу, призвать к порядку, заставить сеять, пахать, шить и торговать, строить и принимать решения, делать детей, наконец, эти дуры их поддержали. Вот и получили – «с походом», как говорят на рынке. Ушли эти бараны в революцию, бросив жен и детей. Бросив дома, построенные отцами. Бросив земли, скотину. Все побросали. Идиоты! И пошли восстанавливать справедливость. Восстановили? Да какое! «Зато, – говорили с блаженной улыбкой маньяков, – не мы, так наши потомки будут жить счастливо, красиво, богато!»

Вас бы, заядлых, сюда! Особенно этих дурных теток в уродливых и скособоченных шляпках. Вот и полюбовались бы на нас, русских баб. Как сладко нам и как «красиво». Пашем – спасибо, спасибо! – как лошади, а все остальное, что было богом положено, тоже на нас. Все осталось как прежде – дети, хозяйство, огороды, скотина. Но прибавилось то, за что вы радели, – мы стали пахать наравне с мужиками. У нас ведь права! Чертовы куклы. Роза и Клара.

А эти курицы – Ольшанская, Ипполитова и Стрекалова. Почему-то они раздражали ее больше обычного. Из-за головной боли? Или из-за приближения праздника? Когда она снова останется в одиночестве и будет хлебать в одиночку «Божоле» 1982 года?

Или взбесили они ее из-за него, Лукьянова? Потому что они с ним накануне цапанулись, и цапанулись здорово, что называется, от души?

Да черт его знает. А раздражали. Особенно эта актриска и эта врачиха. Актриска была из ушлых, понятно, прошла и Крым и Рим, на ней это написано крупными буквами. Наглая, заносчивая, уверенная в себе. Циничная баба. Понятно – жена олигарха. Правда, олигарх плохонький, совсем мелкий олигарх. Да и не олигарх вовсе – просто богатый мужик. Хорош, правда. А дурак – рвется во власть, не живется ему спокойно. Урвала эта Ольшанская его почти тогда, когда ее время вышло. А урвала! И снимается много – ясно, что не из-за бабок. Бабок у этого Герасимова навалом. Снимается оттого, что хочет потешить свое самолюбие. Показать, что самостоятельная. Все как на просвет. Ну-ну, пусть потешится. И детство сахарное. Бабушка, дедушка, прислуга. Все заранее было расписано – как мило все сложится. Как будет все хорошо. Такая золотая девочка. С золотой ложкой во рту. С четким жизненным планом – и в страстях искупалась, как в темном озере, и на бабьем рубеже, последнем, ого-го как пристроилась!

А Стрекалова эта… Вообще, коза. Сидит, еле блеет. Честная такая, умная. Ломоносов прям! Все сама, без протекции. Умница, наверное. И мужа ухватила – дай бог! И ребеночка родила. А внешне – мышь серая. Тихоня и скромница. И как у такой получилось? Чудно!

Писательница. Московская фифа. Все на подносе, с самого детства. Мама, папа. Интеллигенты. Приличные люди. Квартира, машина, гастроли именитых родителей. Школа элитная. Муж тоже попался… приличный. Сидела, сидела училкой и – высидела! Вдруг «записала». Дар у нее открылся! И – получилось. За пять лет – прямо звезда!