И все же мы добились своего: глубокой ночью прибыла “труповозка” и мучительно пьяные санитары забрали тело нашего гостя…

А когда мы еще только садились за стол, Николай Борисович вот что нам рассказывал. Какое-то время тому назад ему сделали операцию на глазах и на некоторое время запретили употреблять алкоголь. Он пришел в Дом литераторов пообедать и в ресторане увидел своего приятеля — поэта Давида Самойлова. Тот был после точно такой же операции, и ему также было запрещено выпивать… Они вдвоем уселись за стол и тут же спросили бутылку водки… Когда она оказалась перед ними, Самойлов произнес:

— Коля, рюмку я не вижу… А “ее” — я вижу!..

В 1993 году Пасха была 18 апреля (по новому стилю). В конце девяносто второго я вышел “за штат”, дабы без скандала перейти из патриархии в Зарубежную Церковь. Я уже побывал в Суздале и подал соответствующее прошение епископу Валентину (Русанцову), но официально к “зарубежникам” еще не присоединился, поскольку предпринимал тщетные попытки найти достойного клирика, который стал бы служить на моем прежнем приходе.

На Страстной неделе я присутствовал на богослужениях в церкви Благовещения неподалеку от моего дома — в начале Красноармейской улицы. Настоятелем там был и остается мой тогдашний приятель — протоиерей Дмитрий Смирнов. Настала пасхальная ночь… Крестный ход, заутреня, литургия… И вот служба отошла, мы, священники, стоим у Престола…

И тут один из прислужников совершает какую-то промашку… Отец Дмитрий глядит на него с притворной строгостью и произносит:

— Убью!

А я возьми да и скажи:

— А как хорошо было бы быть убитым в такую ночь… После пасхальной службы, после приобщения Святых Тайн… Когда — “прощение от Гроба возсия”…

И к вечеру того же Светлого Дня я узнал, что едва ли не в те минуты, когда я произносил эти слова, в Оптиной пустыни сатанист убил троих насельников — иноков Трофима и Ферапонта и иеромонаха Василия…

В том же девяносто третьем я познакомился и подружился с Александром Михальченковым. В девяностом он побывал в Америке и был представлен Первоиерарху Зарубежной Церкви Митрополиту Виталию.

Мне запомнился рассказ Михальченкова о том, как он вместе с этим архиереем ехал из Канады в Соединенные Штаты. В автомобиле находились четыре человека — все в подрясниках. Вел машину иподиакон Митрополита Георгий Чемодаков (ныне епископ Гавриил), рядом с ним восседал Первоиерарх. А сзади сидели Михальченков и архимандрит Киприан (Пыжов) — человек преклонного возраста, много лет проживавший в Джорданвилле — в русском монастыре. Притом Митрополит был канадский подданный, Чемодаков — австралийский, о. Киприан — американский гражданин, а Михальченков имел советский паспорт.

Когда они пересекали границу Соединенных Штатов, машину остановил чернокожий охранник и попросил путешествующих предъявить документы. Ему были вручены четыре паспорта — канадский, австралийский, американский и советский. Негр хотел было задать какой-то вопрос и обратился к тому, кто был гражданином США, — к о. Киприану. А тот (повторю: многолетний насельник русского монастыря) произнес:

— I don’t speak English.

В марте девяносто четвертого я впервые прилетел в Америку, поселился в гостеприимном доме протоиерея Владимира Шишкова. Мы стали служить с ним вместе в храме во имя Казанской иконы Божией Матери (город Ньюарк, штат Нью-Джерси).

Это очень красивая и удобная церковь — бывшая англиканская. Она была построена в 1915 году, там прекрасные витражи, просторный алтарь, множество подсобных помещений… Помнится, я посмотрел на все на это и сказал о. Владимиру:

— Прекрасный храм — молодцы англиканцы. Дай им Бог в епископы — женщину хорошую…

Ньюарк — довольно большой город. В шестьдесят седьмом году он сделался известным благодаря бунту негров. Чернокожие хулиганы били витрины, грабили магазины, жгли автомобили… Но там была большая итальянская колония. Один из итальянцев сплотил своих соплеменников, вооружил их и предъявил неграм ультиматум:

— Если вы не перестанете бесчинствовать, мы вас всех уничтожим…