Договариваясь о встрече, я сразу спросил о. Михаила, как мне, человеку нецерковному, следует к нему обращаться. „Выпьем по рюмке и перейдем на Миша — Леша”, — сказал он. (Что-то такое Иосиф знал

о своих знакомых. Его оскорбляло, что Найман стал ходить в церковь и проповедовать пользу крещения, а к тому, что Миша Ардов стал священником, а потом и протоиереем, он относился спокойно и благожелательно.) <…>

Переход на „Миша — Леша” действительно произошел легко. Ночью, составляя e-mail домой о еще одном дне в Москве, я писал Нине: „Ужинал у протоиерея, пили рябиновку под севрюжку””.

В тот незабываемый вечер я получил драгоценный подарок — сборник стихов под названием “Новые сведения о Карле и Кларе”. Это — одна из самых моих любимых книг, а надпись там такая:

“Легендарному Мише Ардову от благодарного автора.

Л. Лосев.

Москва 7.IV.98”.

Эпитет, который по отношению ко мне применил “благодарный автор”, содержит намек на первую из моих мемуарных книг, она называлась “Легендарная Ордынка”.

Примерно через месяц я получил от Лосева письмо. В это время он работал над жизнеописанием Иосифа Бродского и интересовался существенным эпизодом из биографии нашего общего друга. Я ему ответил письмом, которое, как мне кажется, может вызвать некоторый интерес, а потому решаюсь привести его целиком.

“Дорогой Леша!

Я постарался выполнить Вашу просьбу и сообщаю Вам все, что могу, касательно пребывания Бродского в психиатрической больнице. Мне припоминается, что это устроилось не без помощи моего отца, я хорошо запомнил воспроизведенную в „Ордынке” мольбу нашего друга: „Скажите Ардову, пусть сделает так, чтобы меня немедленно выпустили отсюда!” (Участие Ардова подтверждает и дневник Чуковской.)

Что касается точных дат, то в этом отношении моя память никуда не годится. Но тот же дневник Лидии Корнеевны дает возможность кое-что восстановить. Быть может, у Вас его нет под рукою, и я решаюсь сделать выписки.

„28.12.63. …Пока что Ардов отвез Бродского здесь в Москве в психиатрическую лечебницу имени Кащенко на обследование.

07.01.64 (фраза Ахматовой). Иосифа бросила невеста.

11.01.64 (говорит Ахматова). Иосиф пытался перерезать себе вены… все из-за невесты.

25.01.64. Иосифа Фрида устроила в Тарусе.

17.02.64. Завтра в Ленинграде судят Бродского”.

К сему я решаюсь присовокупить рассказ нашего общего друга — психиатра Михаила Юрьевича Ярмуша. Я помню, и он был участником тех событий. Вот его рассказ:

„В Москве в те годы была такая чета психиатров Сусанна Рапапорт и Владимир Финкельштейн, он заведовал одним из диспансеров. Притом Сусанна была любительница литературы и держала нечто вроде салона.

И вот когда было решено, что Бродского надо положить в психиатрическую больницу, чтобы уберечь от суда и расправы, кто-то привлек эту пару. Мне вспоминается некое собрание на Ордынке, была Ахматова, сам Бродский, Нина Антоновна, я и Финкельштейн с женой. Именно Финкельштейн как главный врач диспансера взялся устроить Иосифа в больницу имени Кащенко.

Я помню, как навещал его там. Со мной была моя жена Лида, а также Юлия Марковна Живова. Бродский гулял в специальном загончике для больных. Он подошел к забору и сказал мне: ‘Я здесь по-настоящему сойду с ума. Немедленно вызволите меня отсюда‘. Тогда я обратился к своему знакомому психиатру Евгению Осиповичу Бурно. Он не был главным врачом этой больницы, он был помощником главного. Я ему сказал: ‘Бродскому здесь очень плохо. Ведь он у вас сидит не по протекции ГБ. Так что отдайте мне его‘. Е. О. согласился, Бродского выписали, мы с ним взяли такси и уехали из больницы.

Да, как-то так, много позже я заговорил с Иосифом о Финкельштейне и Рапапорт, и Бродский постучал костяшками пальцев по столу — дескать, эта парочка связана с ГБ. Мне это показалось невероятным, я ему возразил, но он остался при своем мнении. И надо сказать, впоследствии его правота подтвердилась, так что и самый салон Сусанны Рапапорт в свете этого представляется заведением определенного толка”.

(Прямая речь М. Ю. Ярмуша, записана 1 мая 1998 г.)

Искренне Ваш

Протоиерей М. Ардов

11 мая 1998 г.”.

Летом того же девяносто восьмого состоялось погребение мощей Святых Царственных Мучеников. Против этого протестовали тысячи людей — патриоты и подлинные и мнимые. Их можно было понять — тогдашняя “казнокрадократия” была им отвратительна, и неприятие распространялось на все деяния власть имущих.