Фелисито замолчал, потому что белобрысая голова Мигеля резко вскинулась. Он увидел перед собой глаза, налившиеся кровью и ненавистью. «Сейчас он на меня набросится и попытается перегрызть глотку», — решил Фелисито. Видимо, сержант Литума подумал о том же: он шагнул вперед, положил руку на кобуру и встал рядом с коммерсантом. Однако Мигель как будто сдулся: он больше не мог ни говорить, ни двигаться. По щекам его катились слезы, руки и губы дрожали, лицо побледнело. Он пытался что-то сказать, но никаких слов не было, его горло время от времени издавало только странные утробные звуки — наподобие отрыжки или рвотных позывов.

Фелисито Янаке снова заговорил, все с той же сдержанной холодностью:

— Я не закончил. Еще минутку терпения. К счастью для тебя и для меня, мы видимся в последний раз. Я оставляю тебе эту папку. Внимательно прочти каждый из документов, подготовленных моим адвокатом. Доктором Хильдебрандо Кастро Посо, с которым ты хорошо знаком. Если согласишься, то распишись на каждой странице, где проставлена галочка. Адвокат пришлет за этими бумагами завтра и потом займется подготовкой дела для суда. Речь идет об очень простой вещи. «Смена фамилии» — вот как это называется. Ты откажешься от фамилии Янаке, к которой, определенно, не имеешь ни малейшего отношения. Можешь сохранить фамилию матери или выдумать любую другую, какая тебе понравится. А взамен я заберу из полиции все свои заявления: по поводу анонимных писем с паучком, поджога конторы «Транспортес Нариуала» и мнимого похищения Мабель. Возможно, благодаря этим действиям ты обойдешься без нескольких лет тюремного заключения и сразу выйдешь на свободу. Однако, как только тебя выпустят, ты обязан уехать из Пьюры. Ты никогда больше не появишься в этих краях, где каждая собака знает, что ты преступник. К тому же здесь никто не предложит тебе достойной работы. А я больше не желаю тебя видеть. Время на раздумье у тебя — до завтра. Если ты не захочешь подписывать эти бумаги — что ж, дело твое. Будет суд, и я приложу все усилия, чтобы тебе определили срок побольше. Так что решай сам. И последнее: мать не пришла тебя навестить, потому что тоже не желает тебя видеть. Я ее ни о чем не просил, это ее собственное решение. Ну вот и все. Мы можем идти, сержант. Пусть Бог тебя простит, Мигель. Я не прощу тебя никогда.

Фелисито бросил папку с документами под ноги Мигелю — и повернулся к двери. Литума последовал за ним. Мигель все так же не двигался с места, глаза его полнились слезами и ненавистью, рот беззвучно открывался и закрывался. Молодого человека как будто поразило молнией, лишившей его способности двигаться, говорить и думать; у ног его лежала зеленая папка.

«Это будет последний образ, который сохранится от него в моей памяти», — подумал Фелисито. Они с сержантом молча подошли к тюремным воротам. Снаружи их дожидалось такси. Пока эта тряская колымага петляла по городским предместьям, чтобы доставить Литуму в комиссариат на проспекте Санчеса Серро, оба пассажира продолжали хранить молчание. Когда въехали в город, сержант наконец заговорил:

— Можно я вам кое-что скажу, дон Фелисито?

— Конечно выкладывайте.

— Я никогда не сумел бы представить, что можно наговорить столько гадостей, сколько вы наговорили своему сыну там, в тюрьме. Клянусь вам, у меня кровь стыла в жилах.

Коммерсант протестующе поднял руку:

— Это не мой сын.

— Простите, простите, я уже знаю. Разумеется, вы правы: то, что натворил Мигель, — поистине ужасно. Но пускай даже так. Не обижайтесь, но это были самые жестокие слова, которые я слышал за всю свою жизнь, дон Фелисито. Никогда бы не поверил, что услышу их от такого великодушного человека, как вы. Я просто не могу понять, почему этот парень на вас не набросился. Я уж подумал, что так оно и будет, и даже кобуру расстегнул. Я был готов выхватить пистолет, вот как.

— Он не осмелился, потому что я сломил его дух, — ответил Фелисито. — Да, я говорил жестоко, но разве я в чем-то наврал или преувеличил, сержант? Я его не щадил, но сказал только самую истинную правду.

— Это была ужасная правда, и я клянусь никому не передавать ваших слов. Даже капитану Сильве. Даю вам слово, дон Фелисито. С другой стороны, вы поступили очень великодушно. Если вы снимете все обвинения, Мигель выйдет на свободу. И у меня есть еще один вопросик, чтобы сменить тему. Вот это слово «многострел» — я слышал его в детстве, но теперь не вспомню, что оно означает. В наше время в Пьюре, кажется, никто так не говорит.

— Просто многострелы случаются теперь гораздо реже, чем раньше, — вмешался в разговор таксист, посмеиваясь при воспоминании о детстве. — Когда я был мальчишкой, такое бывало часто. Солдаты больше не ходят на реку или в деревню, чтобы трахать чоли. Теперь в казармах их стерегут построже, а за многострел наказывают. Даже жениться заставляют, че гуа!

Сержант вышел возле полицейского участка, а Фелисито велел таксисту ехать в «Транспортес Нариуала», однако, когда машина уже подъезжала к конторе, коммерсант неожиданно переменил планы. Он попросил водителя вернуться в Кастилью и высадить его как можно ближе к Подвесному мосту. На Пласа-де-Армас Фелисито увидел поэта Хоакина Рамоса, одетого в черное, с моноклем в глазу и с мечтательным выражением на лице: он бесстрашно шествовал посреди проезжей части, как обычно ведя на веревочке козу. Машины осторожно объезжали Рамоса, водители, вместо того чтобы браниться, приветствовали его взмахами руки.

По улочке, ведущей к дому Мабель, как всегда, бегали босоногие дети в обносках и тощие чесоточные собаки; в каждом окне на полную громкость работало радио, но помимо музыки и рекламных объявлений слышны были и лай, и кудахтанье, и вопли попугая, повторявшего всего одно слово: какатуа, какатуа! В воздухе витали кучи пыли. Уверенность, которую Фелисито ощущал при разговоре с Мигелем, испарилась без следа, и теперь перед встречей с Мабель он чувствовал себя уязвимым, безоружным. Он откладывал эту встречу с того самого дня, когда девушку до суда временно выпустили из тюрьмы. Иногда Фелисито думал, что лучше бы ему совсем не ходить, а воспользоваться услугами доктора Кастро Посо, чтобы довести до конца объяснение с Мабель. И все-таки теперь Фелисито понял, что в этом деле никто не сможет его заменить. Если он хочет начать новую жизнь, ему, как и в случае с Мигелем, необходимо подбить итоговый баланс со своей возлюбленной. Когда Фелисито нажал кнопку звонка, ладони его вспотели. Никто не отозвался. Выждав несколько секунд, Фелисито достал собственный ключ и открыл дверь. У него участилось дыхание и пульс, когда коммерсант узнал знакомую обстановку: фотографии, огонек свечи, флаг Перу, картинки на стенах, восковые цветы и Сердце Христово на самом видном месте в гостиной. Все было на своих местах, такое же чистенькое и блестящее, как и прежде. Фелисито сел в кресло, чтобы подождать Мабель: он остался в пиджаке и жилете, снял только шляпу. Тело его покрылось мурашками: что делать, если девушка вернется домой в сопровождении мужчины, который будет держать ее под ручку или за талию?

Но Мабель вернулась одна, и не сразу, так что от тревожного ожидания на Фелисито уже начала накатывать зевота и необоримая сонливость. Услышав, как хлопнула входная дверь, коммерсант встрепенулся. Горло его пересохло, покрылось изнутри наждаком, как будто Фелисито выпил слишком много чичи. Он увидел перепуганное лицо и услышал, как вскрикнула Мабель («Ах, боже мой!»), обнаружив нежданного гостя. Девушка резко развернулась, как будто хотела убежать прочь из дому.

— Не пугайся, Мабель, — спокойно сказал Фелисито, хотя никакого спокойствия в нем не было. — Я пришел к тебе с миром.