— Командор, — произнёс Грегор, остановившись на шаг дальше, чем это было нужно, — дань уважения человеку, который не любит, когда к нему подходят слишком близко. — Мне необходимо видеть императора. Немедленно.
Варт посмотрел на него с тем особенным выражением, которое означало примерно следующее: «Я вас слышу, понимаю, и именно поэтому вы никуда не пройдёте».
— Его Императорское Величество изволит отдыхать, — проронил командор. Голос у него был под стать фигуре — низкий, ровный, не допускающий интерпретаций, как воинский устав. — Распоряжений о приёме не поступало.
— Варт, это государственное дело первостепенной важности.
— Все дела первостепенной важности подождут, — невозмутимо отрезал командор, и в интонации его не было ни капли извинения. — У Его Величества сейчас хорошее настроение. Приём гостей не планировался.
Из-за закрытых дверей не доносилось ни звука — покои оборудованы звукоизоляцией куда более серьёзной, чем кабинет Грегора. Но глава дипломатической службы провёл при дворе достаточно лет, чтобы понимать, что означает фраза «хорошее настроение» применительно к императору — особенно в вечернее время, и что за ней скрывается компания, о которой не делалось ни единой официальной записи у имперского искина.
— Командор, — произнёс Грегор всё так же терпеливо, голосом человека, который привык объяснять сложное, — тем, кто предпочитает простое, — понимаю вашу позицию и уважаю ваши обязанности. Но обстоятельства таковы, что промедление может иметь последствия, о которых ни вы, ни я не хотели бы потом задумываться.
— Мои обязанности — охранять Его Величество. — Варт чуть переступил с ноги на ногу — и это было единственным движением, которое он себе позволил, единственной уступкой живому телу в этой безупречно выдержанной позе. — В том числе от неурочных визитов.
Грегор выдержал паузу. Потом медленно, аккуратно, с той намеренной неторопливостью, которая сама по себе — аргумент, извлёк свиток и поднял его так, чтобы Варт мог отчётливо видеть торец — и печать на нём.
Командор посмотрел на имперскую печать. На малую государственную — ниже. На официальные цвета аварской ткани — глубокого пурпура с золотой окантовкой.
Что-то в его лице неуловимо изменилось. Совсем немного — у таких людей лица меняются не по-человечески мало, едва заметным смещением, которое замечаешь не умом, а чем-то более тонким. Но Грегор заметил.
— Это официальная нота протеста Аварской империи, — произнёс он спокойно, давая каждому слову время улечься. — Скреплена личной печатью императора Авара. Вручена мне лично послом меньше часа назад. Я по протоколу обязан передать её императору незамедлительно.
Он сделал короткую паузу — ровно такую, чтобы следующее предложение прозвучало не угрозой, а простой констатацией.
— Впрочем, могу оставить её вам — и тогда вы передадите самостоятельно, когда сочтёте нужным.
Варт посмотрел на свиток. Потом на Грегора.
Глава дипломатической службы ждал. Не торопил — торопить Варта было бессмысленно, это Грегор знал давно. Но знал также, что происходит сейчас в голове начальника личной охраны: офицер, получивший имперскую ноту протеста и не передавший её императору, немедленно, берёт на себя ответственность, которую ни один здравомыслящий человек на его месте добровольно не возьмёт. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.
— Нет, — ответил наконец Варт. Коротко. Без лишних слов — у таких, как он, никогда не бывает лишних слов.
Глава 3
Он сделал шаг в сторону.
Дверь осталась свободной.
— Подождите здесь, — сказал он коротко и исчез внутри, бесшумно притворив за собой створку.
Через минуту вернулся. Лицо командора не выражало ничего, кроме привычной служебной непроницаемости — той особой маски, которую годами вырабатывают люди, чья работа состоит в том, чтобы стоять у чужих дверей и ни о чём не думать.
— Его Императорское Величество примет вас. — Командор произнёс это с таким видом, словно решение далось ему ценой немалых усилий. — Прошу.
Грегор шагнул вперёд, сжимая в руке свиток с печатью Аварской империи. Переступил порог и остановился, давая глазам привыкнуть к приглушённому свету покоев. Запах здесь стоял особый — дорогое масло в светильниках, что-то смолистое и тяжёлое, едва различимый привкус пряностей. Запах власти в её домашнем, нерабочем обличье.
Тихо вздохнул.
Приносить дурные вести императору всегда считалось плохим тоном. Придворные острословы шутили: гонца не убивают — его просто переводят на должность, от которой предпочтительнее была бы смерть. Грегор знал эту шутку наизусть. Он и сам когда-то смеялся над ней — в те времена, когда она казалась ему просто шуткой. Теперь она казалась ему точным описанием действительности, хотя смеяться над ней он не перестал — просто смех стал другим.