Когда она ничего не сказала, он снова принялся за нее.

Он опять довел ее до края, остановился и спросил о том же.

Снова, и снова, и снова, пока она не превратилась в такое стонущее, измученное месиво, что ей хотелось только одного – повернуться на бок и спрятаться от всего мира.

После четвертого раза она сбилась со счета.

После следующего – потеряла сознание.

***

Когда Салем пришла в себя, она чувствовала себя так, словно с нее содрали кожу, ее защитные стены были полностью разрушены, а эмоции были более уязвимыми, чем когда-либо. Она повернулась на бок на кровати, ее глаза горели, как от забытых в них контактных линз, так и от избытка чувств.

Она снова была одна.

Как всегда.

Одна и сама по себе.

Слезы текли по ее лицу, впитываясь в подушку. Горло сжалось, она захлебнулась рыданиями, не понимая, что происходит. Ничего не произошло. Ничего. Никто не умер, никто ее не оскорбил, не произошло ничего плохого. Поэтому она не знала, почему плачет. Она редко плакала, если вообще плакала.

Должно быть, дело было в гормонах, в чем же еще? За последние двадцать четыре часа ее гормональный фон сильно менялся. Наверное, дело в этом.

Но осознание этого не остановило ее дрожь, ощущение пустоты в животе и непрекращающихся слез.

Она в отчаянии уставилась в окно, позволяя тому, что бы то ни было, пройти, чтобы мозг и тело успокоились.

И вдруг она почувствовала движение позади себя.

Она повернулась на кровати, потрясенная, и увидела его, всё еще спящего в ее постели.

Он был рядом.

Она легонько коснулась его груди, чтобы убедиться, что он настоящий, и почувствовала под ладонью теплое тело.

Слезы продолжали течь по ее лицу, но на этот раз совсем по другой причине.

Он не ушел.

Он не оставил ее одну.

После всего, после того как она снова и снова отказывала ему, он всё еще был рядом.

С тех пор как спас ее в кабинете Мерлина, всю ночь и до утра, от лекционного зала до ее комнаты, он мог бросить ее и уйти, но он остался.

Он не оставил ее одну.

Эта мысль постоянно крутилась у нее в голове, и она сделала то, что давно хотела сделать. Она прижалась к нему, прильнув так, словно была создана для этого, его твердость и ее мягкость слились воедино и встали на свои места, как кусочки пазла.

Его руки совершенно естественно обняли ее во сне, и она выпустила застрявший в горле ком. Она запомнила каждую деталь, ощущение его рук, его прижатого к ней тела, которое просто поддерживало и дарило утешение, которого она, сама того не понимая, жаждала. Она была голодна, так голодна по этому, просто по чему-то такому простому. Люди так или иначе нуждались в других людях. Но самое главное – люди нуждались в привязанности: дети – в родительской, подростки – в дружеской, взрослые – в привязанности возлюбленных и семейной. У Салем никогда не было ничего из этого. Ее родители, несмотря на доброе сердце, никогда не понимали ее и не проявляли той привязанности, на которую, как она видела, они были способны по отношению к ее сестре. Сестра никогда не проявляла к ней особой привязанности, потому что Салем сама блокировала ее большую часть их жизни. Оглядываясь назад, она задавалась вопросом, в какой степени в этом была виновата сестра, а в какой – она сама, насколько разрушенные отношения с матерью были вызваны ее собственным бременем. Возможно, ей нужно было все переосмыслить. О друзьях не могло быть и речи, и у нее был всего один сексуальный партнер, просто чтобы доказать себе, что она не сломлена, что она может заниматься сексом, несмотря на тяготивший ее багаж, что она преодолела свои травмы. Не то чтобы это сработало. Весь опыт длился не более десяти минут и оставил ее такой же отстраненной, какой она была раньше. Тогда она решила, что в следующий раз переспит с партнером, которому сможет доверять больше, чтобы это было не так клинически и более эмоционально. Салем никогда не любила себя, так как же она могла ожидать этого от кого-то другого?

Когда она уютно устроилась в его теплых, сонных объятиях, ее нос горел, глаза были влажными, грудь болела, она почувствовала вкус ласки, почувствовала, каково это, почувствовала всё. Она чувствовала себя защищенной от всего мира, людей и даже от самой себя.

И она хотела этого.

На нее нахлынуло осознание. Если не с ним, то с кем-то другим, но теперь, когда она попробовала, ей хотелось испытывать это всю оставшуюся жизнь.

Салем посмотрела на его спящую фигуру, испытывая странную благодарность к нему и что-то еще, что-то, что расцвело в холодной зимней стране ее сердца, когда она нашла его рядом.

Он не оставил ее одну.

Возможно, она больше ничего о нем не знала, но одно знала точно – он не оставил ее одну, когда у него были на то все причины, и на данный момент этого было достаточно.

ГЛАВА 22

Не следует считать любовь вечной;

надо понимать, что это человеческое чувство.

— Симона де Бовуар,

Дневник студентки философского факультета: Том 1, 1926-27 гг.

САЛЕМ

Проснувшись в следующий раз, она почувствовала себя более отдохнувшей, чем когда-либо за долгое время.

Она зевнула, оглядела свою маленькую комнату и увидела, что за окном сгущаются сумерки, солнечный свет исчезает с наступлением темноты. Она проспала весь день. Хорошо, что были выходные.

Чувствуя себя разбитой, она тихонько встала с кровати и увидела, что Каз всё еще мирно спит, повернувшись к ней спиной, а на ней красуется массивный череп с множеством традиционных рисунков. Всё его тело было произведением искусства, которое она хотела, не торопясь, обвести пальцами.