— Серьезно? Почему?

— Декан-чернокнижник Харкера? У Верховного Тана была сотня причин убрать Дрисколла. Многие из его людей пытались и потерпели неудачу. Но Эдгар что-то во мне увидел. Может, то, как я был несчастен… Он предложил мне альтернативу. Убедил Старейшин нанять меня. Защитил мой коттедж заклинанием невидимости, когда Верховный Тан понял, что я не вернусь. Я обязан этому человеку жизнью.

— Это, должно быть, было… — я ищу слова. Бросить всё, что ты знал — братство, пусть и жестокое, чтобы стать здесь, в Харкере, изгоем. — Трудно.

— Так и было. Поначалу это было почти невыносимо. Я был предателем для своего собственного вида. Но как только я начал работать со студентами… видеть их реальный рост, видеть, как они кладут конец моей порочной породе…

Я не решаюсь произнести это вслух, но мне интересно, не дала ли работа здесь, в Харкере, жизни Рида смысл после смерти отца. После того как он сделал всё, что от него требовали, но так и не заставил ни отца, ни брата гордиться им. Эта мысль гложет меня, пока я не спрашиваю: — А что случилось с твоим братом? После смерти отца?

— Мой отец причинил боль многим людям. Моей матери, своим детям. И мой брат учился у него. Он убил… — игла покидает мою кожу, когда голос Рида понижается, — женщину, которую я любил… и умер вскоре после этого.

Рид отпускает меня и вытирает лоб тыльной стороной ладони, чтобы моя кровь не попала ему на лицо. Я замерла на углу его стола. Всё, что я могу — это смотреть, как он вытирает пальцы тканью и убирает аптечку.

Мое сердце болит за него. За этого человека, которого я начала уважать. Которым начала восхищаться. С которым поступили так несправедливо. Который так сильно хочет быть хорошим и вынужден каждый день бороться со своей врожденной генетикой, чтобы оставаться таким. Я знаю эту боль, потому что живу с ней годами.

Когда я всё еще не двигаюсь, он говорит мне: — Всё в порядке. Это было давно.

— Какая она была?

Рид скрещивает руки на груди, а затем, словно заметив собственный защитный механизм, расслабляется, опуская руки вдоль тела. — Она была хорошей. Как ты.

Я не могу понять, что эти слова делают с моим сердцем. То, как оно одновременно взлетает и разбивается. — Как он мог так поступить с тобой?

Рид прислоняется спиной к краю раковины. Кажется, весь гнев, наполнявший его раньше, испарился. — Ревность, возможно. Демонстрация силы. Может, он просто хотел причинить мне боль… Я не уверен. Стараюсь об этом не думать.

Я слезаю со стола. — Ты скучаешь по ней?

— Спустя столько лет — нет.

Я отклеиваю пластырь и приклеиваю его на руку. — Сотни лет, верно?

Рид кивает, сжав губы.

— Потому что ты раньше забирал души.

Его подбородок снова опускается, на этот раз медленнее.

Я знаю, что не должна спрашивать. Знаю, что для него нет правильного ответа. Но я не могу удержаться. Не в этом уединении залитого лунным светом коттеджа, где только мы вдвоем наконец-то разговариваем. Мне нужно знать, одинаковые ли мы. — Тебе это нравилось?

Его грудь начала вздыматься и опускаться быстрее, чем когда он зашивал меня. — Тебе пора уходить.

— Ты помнишь свою первую?

— Вив. — Его голос стал темным и хриплым. — Я твой инструктор. Это неправильно.

Я делаю шаг ближе. — Помнишь?

— Зачем тебе слушать об этом? — Его вопрос звучит почти как мольба. — Мы оба и так знаем, что я не пара для тебя.

И всё же я делаю еще один шаг навстречу. Комната наполнена тишиной. Возможно, в кампусе сегодня больше никого нет. Губы Рида приоткрываются. Интересно, чувствует ли он мою близость так же, как я чувствую его. Лимонная трава и следы моей собственной крови. Животному внутри меня эта последняя нотка нравится слишком сильно.

— Ты думал об этом?

Он понимает, о чем я спрашиваю. Дело не в том, что я его студентка. Мы оба взрослые люди, дающие согласие. Дело в моей душе.

— Ты знаешь ответ.

Его глаза устремлены на мои губы. Я делаю шаг ближе, пока не оказываюсь почти между его ног. Он немного раздвинул их для меня. Широко, по-мужски, в ожидании. Он зажат между мной и кухонной столешницей. Охотница во мне думает: «Ты хорошо загнала его в ловушку». Но она же говорит: «Беги».

— Скажи мне.

Его руки находят мои бедра, и жар от них подобен печи. Интересно, хочет ли он удержать меня на расстоянии, но не может заставить себя оттолкнуть.

— Что бы ты ни воображала… — говорит он так тихо, что это почти просто рокот в его груди. — Всё хуже. — Его пальцы впиваются в тонкий хлопок моего пояса. — Намного хуже.

Интересно, говорим ли мы вообще еще о душах. — Тебя это пугает?

Я медленно качаю головой. Это начинает причинять боль — это желание. То, как сильно я жажду его губ на своих. Это кажется святотатством — страстно желать языка демона на моих губах и коже. Не запретно, потому что я его ученица — хотя это тоже заводит — а из-за моего постыдного, болезненного желания к тому, кто рожден в аду. Я была послана в этот мир, чтобы истреблять его вид. А теперь я представляю, как его руки опускаются ниже. Как он перегибает меня через стол и заставляет подчиниться любой боли или удовольствию, которые он выберет. Это неправильно. Я знаю.