— Николаевич.

Левкоев поспешно поднялся на ноги и укрутил звук на телевизоре. Оксана вышла, чтобы не смущать.

— Алло, Дима. Добрый вечер. Я у тебя что, в черном списке?

— Здравия желаю, товарищ подполковник. Никак нет. Батарея села.

— Хвалю за находчивость. Дим, слушай, тут такое дело. Ручка есть под рукой?

На холодильнике Левкоев нашел ручку и старую квитанцию за газ. Николаич продиктовал телефон.

— Савченко Кирилл Александрович. Позвони и договорись на завтра. Я толком не понял, что к чему, но людям помочь надо. Я так понял, что отстреливаться не придется. Пофигурируешь как представитель власти, и все дела. Головко Геннадий Моисеевич звонил. Слышал про такого?

— Никак нет.

— Генерал-майор милиции. Теперь уже полиции. Бывший мой начальник. Сейчас не у дел, в «Сочи-Банке» начальником службы безопасности работает. Хороший мужик. Отказать нельзя. Да и дело-то, в общем, плевое. Позвони по этому номеру и договорись на завтра. Добро?

— Так точно, товарищ подполковник.

— Ну, договорились. Давай, будь здоров.

Николаич сбросил вызов. Левкоев посмотрел на исписанную квитанцию. Савченко. Да, все верно. Это фамилия того алкаша, Саныча. Все, что касалось Бермудского треугольника, было преисполнено сюрпризов.

На следующий день, около часа, Левкоев вошел в обшарпанный и исписанный матюгами подъезд. Истерзанный кожзам был прибит к квартирной двери позолоченными гвоздиками с широкой шляпкой, перед дверью лежал связанный из цветных тряпочек коврик. В Советской тоже не ездили на электромобилях и не пользовались роботами-пылесосами, но Прогресс остановился где-то в семидесятых.

Дверь открыл хозяин квартиры. Судя по помятой физиономии Савченко и по торчащим в стороны клокам волос, он не так давно проснулся. За годы работы к неловким ситуациям Левкоев привык и, несмотря на вчерашнее обещание отправить папуасов в обезьянник, чувствовал себя перед встречей с ними вполне уверенно.

— Здравия желаю. Подкрепление прибыло.

— Очень рад вас видеть, — привычно залебезил Савченко. — Спасибо, что приехали. Проходите.

В квартире воняло горелой картошкой и нестиранным бельем. У входа стоял школьный ранец и валялись два грязных детских ботинка.

— Проходите на кухню. Там у нас, так сказать, центр принятия решений.

В дверях кухни его встретил фермер. Он был не так учтив, но и не особенно злопамятен. Поздоровались за руку. От предложения сесть за заваленный объедками стол Левкоев отказался. Ему больше понравился табурет, который стоял рядом с огромным потертым креслом. Кресло занимало существенную часть кухни, мешало открывать холодильник и интриговало своей несуразной географией.

— В общих чертах я вам вчера уже все рассказал. — Фермер смотрел не на Левкоева, а куда-то поверх его головы. — Остались детали, в которых прячется сами знаете кто. Но мы его обязательно найдем. И его, и всех тех, кто пропал.

Он вдруг замолчал, как будто почувствовал, что его понесло куда-то не туда, отвернулся и потер лоб.

— В общем, мы собираемся заманить ее в дом и запереть там.

— Ее? — переспросил Левкоев.

— Его или ее, какая разница. Вы же понимаете, о ком я говорю. Мы все вместе подъедем к дому. Я за рулем, вы сзади. Я иду в дом, а вы остаетесь в машине. Если он там, мы запираем дом снаружи, а если нет — ждем.

— И? — спросил Левкоев.

План звучал очень знакомо, особенно применительно к этому конкретно взятому дому. Он вспомнил пепелище. Предсмертные электронные стоны и оплавленные головы кукол.

— И вызываем ваших коллег для задержания.

Пауза была слишком длинной для того, чтобы за ней последовали истинные намерения. Куда ты меня послал, Николаевич? Лучше бы я еще сорок раз свозил Анну Федоровну в Кисловодск.

— А если он не появится? — спросил Левкоев. — Сколько нам ждать? Час? Три? Или пока не обоссымся от холода?

— Появится. Голод не тетка. Не может она не появиться. Я ее повадки знаю.

На слове «повадки» Савченко вдруг резко поднялся со стула. Вышел в коридор, вернулся и сел в кресло у окна. Судя по пепельнице на подлокотнике и крошкам на пуфе, оно редко пустовало. Из кресла за окном он мог видеть только небо.

— Она всегда возвращается, — закончил свою мысль фермер.

Левкоев фирменно улыбнулся, и на этот раз улыбка скрывала не только тайные мысли, но и тайные чувства.

То он, то она, то его, то ее. На самом деле, ни одно и ни другое. Они не говорят этого вслух, но речь идет о демоне. Урх Ядге. Горный Хохотун. Впервые Левкоев услышал это имя в раннем детстве и с тех пор регулярно спотыкался об него. Ему вдруг сильно захотелось выйти из квартиры раньше, чем эти двое достанут из-под шкафа подготовленные осиновые колья или начнут чертить на полу пентаграммы.

— Ну что же, господа. Все ясно. Приступим? Как говорится, раньше сядешь, раньше выйдешь. В девятнадцать сорок пять «Краснодар» — «Рубин». По коням? — Левкоев хотел встать из-за стола, но фермер удержал его жестом.

— Нет. Пока нет. Нужно дождаться, когда стемнеет. По светлому он не придет. Не любит солнце.

— Сейчас темнеет рано, — вставил свои пять копеек Савченко, — В четыре можно выезжать.

Левкоев сел обратно и подумал про дочку. Про ранец в коридоре у двери. И про то, как он оказался здесь. Почему Николаевич командировал именно его в «Клуб спятивших отцов потерявших детей»? И не связано ли это с тем, что дочку из школы сегодня вечером он снова не встретит?