Зурида перевернулась на бок и увидела у стены знакомую мягкую игрушку с вытаращенными глазами. Обезьяна улыбалась.

Слава богу, ты наконец-то упала. За тысячу лет я сожрала триллион бананов, так что ты стоишь на самой большой в мире горе из банановой кожуры. То есть стояла. Кстати, тебе грех жаловаться на судьбу. Подумаешь, пара переломов и пара дырок. Были времена, когда и артистам, и зрителям нашего шапито наживую вбивали в голову гвозди.

Зурида вспомнила тот момент, когда впервые увидела обезьяну, которая на самом деле была котом Феликсом, любимой игрушкой девочки, умершей от менингита много лет назад, и каплей белой краски, упавшей в темную воду, воспоминание стало расплываться, обрастая подробностями, пока не уперлось в другую, более плотную черноту. Память разделилась надвое. На то, что было до того, как она спустилась в дольмен, и на то, что было после того, как она оттуда выбралась. На день и ночь. Посредине были сумерки. Ей показалось, что она уснула, пока ждала Горного Хохотуна, и проспала всю ночь до утра, несмотря на предупреждения Ахмеда.

— Наша развлекательная программа подходит к концу, — сказала обезьяна. — Остался последний номер.

Она улыбнулась тонкой ниткой рта и подмигнула подслеповатым матовым глазом. Этого не могло быть, но Зурида видела и слышала ее так же хорошо, как светлое пятно лаза над головой, похожее на ведро, в котором отражается солнце.

Извините, но мне некогда. Дома ребенок с мужем. Может быть, как-нибудь в следующий раз.

Зурида попыталась встать — приподнялась на локтях и тут же упала обратно в грязь. Боль. В голове, в шее и в груди между ребер. Она вдруг почувствовала, что задыхается. Во рту (господи, у меня же почти не осталось зубов) появился привкус прокисшего молока. Рука сжала колючий песок из человеческих костей, песок, частью которого она тоже станет.

— Извините, но мы вынуждены настаивать на просмотре. Мы так долго готовились. Вы просто обязаны досмотреть нашу программу до конца

Это и есть то, о чем предупреждал Ахмед? Тот самый случай, на который я должна была приготовить острое стекло?

Обезьяна скорчила рожу, в которой отчетливо просматривалось лицо врача высшей категории Анны Юрьевны Жарковой. У каждого врача есть свое кладбище. Мы рады, что вы зашли к нам на огонек. Смотрите, как тут здорово!

Из темной половины сознания, как из грязного болота, полезли образы недавнего прошлого. Пока еще всего лишь немного странные. Зурида как будто смотрела в глазок калейдоскопа, куда вместо цветных стекол насыпали воспоминаний. Воспоминания смешались и перепутались.

Солнце, человек, глаз, раскрытая ладонь, губы в форме «О» — все это выступает странным барельефом под потолком в ванной, который она никогда раньше не замечала.

Она стоит в тазу, и струя воды смывает с ног грязь, прилипшие листья и кровь. Обе ступни покрыты бесчисленными порезами. В бурой воде под ногами плещутся две красные лупоглазые рыбки из аквариума в кабинете врача.

Вдруг кто-то стучит в окно. Она поворачивается и видит снаружи птицу. Большую черную птицу, которая бьет клювом в стекло. В когтях у нее зажато колесико от детской коляски.

Что-то с Тимуром? Мне нужно идти.

Она вырывается из морока и видит свою руку, похожую на экспонат из анатомички. Кости, поросшие уродливыми водорослями вен и обтянутые тонким пергаментом желтой кожи. Зурида видит незнакомую теплую куртку, в которую одета, и кровь на груди.

— Ты умрешь, Зурида, — шепчет ей перевернутая вверх ногами овца, подвешенная на треугольнике, глядя мертвыми стеклянными глазами в землю. — Умрешь. Он любит тухленькое.

Обезьяна скорчила другую рожу, и Зурида увидела мужа. В руках у него была детская бутылочка, наполненная чем-то грязным. Я покормил его, Зурида. И он съел все.

Зурида закашляла и выплюнула на землю кровяной сгусток. Дышать стало еще труднее.

Нет, нет. Не торопись. Ты просто обязана это увидеть. Смотри. Ты ведь для этого сюда пришла. Немного посмотреть и немного посмеяться.

Обезьяна скривилась по-новому, и Зурида узнала в ней сына. За деревянными столбиками манежа он был похож на маленького зверька в клетке. Она протянула сыну нитку с лягушачьими головами. Двенадцать пар высохших открытых глаз, и тринадцатая пара зарытых.

— Иди ко мне.

Тимурик бросил игрушку, которую до этого держал в руках, и отполз в дальний угол.

— Иди ко мне. Урши. Не бойся. Смотри, что у меня есть.

— Иди ко мне, я тебе говорю!

Последний кадр, когда она схватила ребенка и поднесла его к лицу застыл. Мальчик был теплым и мягким.

ТИМУР.

Да, да, да!

Обезьяна бешено запрыгала на месте и захлопала в ладоши.

Наконец-то! Было столько кровищи. Тепленькие родные кишочки. Ням, ням. Помнишь, как тебе было вкусно? Помнишь, как ты громко чавкала? А помнишь, как он визжал?

Дыхание остановилось, и сердце пропустило удар. Вокруг и внутри вдруг все рухнуло. Как будто упали стены и все залило черной водой.

Слушай. Смотри. И смейся. Смейся и пой. Из нашего шапито никто не уходит с кислой рожей. Только с улыбкой на лице. С самой широкой, на которую только способен.

Январь две тысячи восемнадцатого выдался снежным, но вершина Крикливой горы оставалась голой. Снег сдуло тем самым восточным ветром, который по местным поверьям приносит беду.