«Мне нужно вернуться в палату, – пронеслось в голове. – Вдруг Лев приедет, а меня нет?!»

Я снова выбежала на лестницу. Вспомнила, что нахожусь в другом корпусе. Я спускалась, спускалась по этой проклятой лестнице, пока не оказалась в самом низу. Тогда я толкнула дверь и вышла на цокольный этаж. Пол здесь был покрыт потрескавшейся плиткой, но кое-где проглядывали обнаженные плеши земли. Я шла по этому темному этажу в своей голубой пижаме с овечками и не понимала: то ли это дорога в ад, то ли туннель, о котором говорили те, кто пережил клиническую смерть. Тут я услышала чьи-то шаги, звяканье металла – показались вдали белые халаты. Сестры везли мне навстречу каталку. Я хотела спрятаться, но все равно бы не успела. Поравнялись со мной:

– Так, ты тут откуда?

– Заблудилась. Дверь спутала, я иду с ЭКГ – в эту… В палату сто шестую.

Говоря это, я не могла отвезти глаз от каталки. Под белой простыней, покрывающей чье-то тело, медленно расползалось пятно крови.

– Ну что уставилась?! Из реанимации его везем.

– А почему он с головой накрыт?

– А ты уверена, что хочешь это видеть? – усмехнулась мне медсестра, сверкнув белыми, как ее халат, зубами. – А ну марш в палату, прямо по коридору, вторая дверь налево. На лифте поднимешься.

Я развернулась и бросилась бежать в указанном мне направлении. Открыв нужную дверь, оказалась в холле. Охранника не было на посту, а я стояла и смотрела прямо на открытую входную дверь – стеклянную дверь на свободу. Нерешительно я подошла к ней, прижалась к стеклу носом. Толкнула и вышла на улицу. Ногам стало холодно, я опустила глаза и увидела, что мои белые с синим тапки уже наполовину промокли в талом февральском снеге. «Неверное, это все-таки странно: вот так взять и выйти в пижаме на улицу…» Я была уже сумасшедшей, несомненно. И вернулась в палату.

Спустя день моих метаний по коридору – от окна, в палату и обратно, ко мне подошел врач. Не тот кавказец, которого я видела накануне. Этот был коренастый, пузатый, в очках с золотистой оправой и производил впечатление человека очень добродушного. Он взял меня за руку, подвел к кушетке в холле и, усевшись, жестом пригласил присоединиться.

– Видите ли, Софья, – начал он с доверительной интонацией, – я наблюдаю за вами второй день, и у меня создалось впечатление, что вы чувствуете себя здесь как в тюрьме. Я прав?

Почему-то, несмотря на все обаяние этого человека, в моей голове стучала одна-единственная мысль: «Не пались, ничего не говори ему о себе». Не знаю, откуда взялась эта фраза – как будто со стороны я осознавала всю ее нелепость в этой ситуации, но ничего не могла поделать с интуицией, которая просто вопила во мне об опасности. Я осторожно кивнула.

– Но наша больница вовсе не тюрьма, и мы никого не держим насильно, – доктор улыбнулся, а затем продолжил: – Поскольку вы отказываетесь сдавать на анализы кровь, мочу, сбежали с ЭКГ, я вынужден признать, что мы ничем не можем вам помочь. Но вот ваше поведение указывает на склонность к суициду. И я счел нужным вам напомнить, что совершенно не обязательно выходить отсюда в окно, в которое вы постоянно смотрите. Вы можете покинуть наше заведение через дверь и в любое время.

– В любое время? – недоверчиво переспросила я.

– Безусловно! Только, пожалуйста, сообщите вашему супругу, чтобы приехал за вами. Я должен убедиться, что вы покинете нас… в надежных руках, так сказать.

Я поблагодарила доктора и неуверенной походкой пошла в палату. В этот момент я действительно с полной отчетливостью ощутила себя психопаткой. От стыда у меня даже выступили на глазах слезы. Я вспоминала свои галлюцинации, судорожное метание из корпуса в корпус по этажам, вспоминала добрые глаза доктора. Мне ничего не оставалось, как признать – я сумасшедшая. Радовалась я только одному – что не буйная. В этом случае, можно рассчитывать, что Лева не сдаст меня в дурдом.

Я взяла в руки мобильный телефон и, как во сне, долго не могла сладить с цифрами – семизначный номер никак не хотел выстраиваться в памяти. Затем на том конце раздался голос мужа:

– Как ты, малыш?

– Лева, забери меня, пожалуйста. Я очень хочу домой.

Больше всего на свете я боялась, что он скажет, что только привез меня, что я капризничаю и должна сдать все анализы. Но он просто ответил:

– Собирайся, я буду через час.

Пока я его ждала, наверное, задремала. Потому что в том полусне-полуяви, куда я провалилась, мы оказались с мужем в разных временах. Как будто пласты времени под давлением неизвестного груза, обрушившегося на наш мир, сдвинулись. Как будто мы оказались на разъезжающихся полюсах действительности. Мир перестал быть одним целым, он разваливался по кускам, и каждый такой кусок становился отдельной вселенной. Вселенной, плавающей в бесконечности, и вращающейся по своим законам.

Я очнулась в испарине и побежала к лифту, боялась, что муж ошибется этажом и проедет мимо, или забудет адрес больницы, что мы никогда больше не увидимся снова. Какой-то частью рассудка я понимала, что словно в реальности проживаю череду всех своих страхов, накопившихся с детства, появившихся позже, – но я не могла всей своей волей остановить этот процесс. Мне было суждено раз и навсегда поочередно прожить их все, чтобы больше никогда в жизни не испытывать это чувство.

Когда Лева вышел из лифта, я бросилась на него, словно кошка на мышь из засады. Он ойкнул и рассмеялся.