От печально известного дома на Набережной остались одни руины. «Интересно, – как обычно подумала я, проходя мимо, – сколько вампиров обитало здесь среди людей во времена репрессий и уже позднее, когда мы полагали, что Советский Союз в прошлом, а мы живем в новой эпохе?!» Достигнув узкого обмельчавшего канала Яузы, где вода теперь весело журчала среди камней, я не выдержала и обернулась. Мой дом стоял, «один в поле воин», гордый, несломленный, ветхий, но надежный, зияя пустыми глазницами окон, он все же свидетельствовал о том, что если рукописи и горят, то те, кто их создают, не умирают. Дом писателей устоял в отличие от соседствующего с ним Минатома, который однажды взорвали вампиры. Нет, они не боялись новых разработок, нашего жалкого оружия, атомной войны… Они взрывали не научных работников, которые и так доживали последний свой век в таком качестве. Они взорвали первую сотню повстанцев, которые прятались там первый год после Великой революции. Среди этих людей было много моих соседей – потомки таких легенд, как Пастернак, Барто, немногие из тех, кто застал живыми Олешу, Паустовского, Ильфа Петрова, они и сами писали – но уже тогда их труды никому не были нужны. На доме даже не было мемориальных досок, и наверняка не случайно. Память о великих достижениях человека в литературе должна была стираться, поэтому, теряя интерес к чтению, люди теряли и последних из «могикан» – тех, кто еще мог их спасти. Дом хотели снести в то время, когда наша цивилизация еще оставалась нашей, мы отстаивали его с тщетным остервенением и в каком-то смысле отстояли. Никому не нужный и пустой, он возвышался в заброшенном Замоскворечье, но должен был стать памятником для наших детей. Должен был остаться сохранившимся свидетельством величия человека, внушая нашим потомкам гордость, достоинство, стремление вернуть утраченную силу разума и любви. Мы до сих пор не знаем, как вампиры вычислили то прибежище, но наша потеря была так велика, что мы отказались от обустройства нового лагеря в центре, как бы он ни был для нас безопасен и удобен. Только на Золотой миле – естественным острове, образованном Яузой и Москвой-рекой, – у нас было организовано место встреч и отдыха.

Место на реке, где я прятала свою лодку, находилось недалеко от входа в бывший парк Музеон, примерно напротив памятника Петру I, который по-прежнему стоял в реке и совсем не пострадал. Теперь Петр выглядел особенно символично – основатель Российского флота взирал на наши плоты и лодки с некоторым недоумением, но, как мне казалось, все же с нежностью. Если бы среди нас был такой второй – наверное, мы бы продвинулись дальше. Наверное, мы бы с большей пользой применили свое преимущество перед вампирами и смогли использовать реки и каналы Москвы максимально эффективно. Но пока это были всего лишь наши «муравьиные тропы» – наш самый безопасный способ передвижения.

Усевшись на покатый берег, я достала из рюкзака новую одежду, полученную от профессора. Не то чтобы меня саму заботил мой внешний вид, но идти в самое оживленное место города в своих лохмотьях было опасно. Вампиры и люди жили там в одном пространстве. Разумеется, невольные и повстанцы отличались в толпе лишь условно. Нас можно было бы узнать по запаху – от повстанцев совершенно не несло страхом, в отличие от невольных. Но в местах большого скопления вампиров и людей запахи смешивались, всем становилось сложнее ориентироваться, и только особенные, «свои запахи» были различимы. Так охотники легко находили своих жертв, а жертвы вычисляли охотников. Одним словом, если я не хотела привлекать к себе лишнее внимание, отправившись в жилой квартал, мне нужно было подготовиться. Стянув с себя обноски, я отбросила их в сторону, к груде мусора, чтобы потом засыпать пылью и трухой – оставлять лишний след было вовсе ни к чему. Совершенно голая, сжимая в руке маленькое, полученное из Храма сокровище, я спустилась к воде, и, окунувшись, тщательно намылилась. Мои короткие волосы, некогда вьющиеся, а теперь совершенно прямые и выгоревшие, никак не хотели намыливаться. Но я старалась – в волосах концентрируется человеческий запах. Стоя под утренними лучами весеннего солнца, ожидая, пока просохну, я удивлялась тому, как тело легко адаптировалась к подобным условиям. Мне не было ни холодно, ни дискомфортно, хотя когда-то даже недостаточно горячий душ причинял дискомфорт. Теперь я могла мыться на улице даже зимой, хотя, климат изменился за последние годы и зимы стояли теплыми – иначе мы бы, наверное, не выжили.

Надевая на себя черную майку и новые черные с многочисленными карманами холщовые штаны, я все же ощутила некоторое почти забытое удовольствие. «Ну хоть что-то от женщины во мне еще осталось», – грустно подумала я, цепляя на себя обратно серебряный крестик, который подарила мне мама, и два стальных браслета, купленных еще во времена Страшных дней. Я берегла их, потому что теперь мы берегли все свидетельства утраченной культуры, все, что можно было назвать красивым, а еще потому, что эти предметы, как мне казалось, помогали не утратить в новом хаосе своей идентичности. Они напоминали мне о том времени, когда у меня было имя. В общем, я имела право на остатки сентиментальности, и никто не смог бы мне в этом отказать. Завершающим штрихом моего «туалета» стала черная бандана, которую я повязала на голову все с той же целью – скрыть запах. Затем надела армейские ботинки, отпила четверть бутылочки «талька», тщательно засыпала мусором старую одежду и спустила лодку на воду.

Путь по реке до бывшего парка Коломенское (места, где река изгибалась и поворачивала влево от Северного Бутова) занимал часа четыре, в зависимости от силы ветра и течения реки. Все это время я могла любоваться разрушающимся ландшафтом города, тщетно бороться с воспоминаниями, подставлять лицо солнцу и благодарить бога, за то, что все еще жива. Мне нравилось, что теперь нет необходимости с кем-то все время общаться, нравилось быть одиночкой, нравилось чувство покоя, которое дарила река. Когда-то Соня любила часами гулять по городу, бесцельно бродить по переулкам и улицам, наслаждаясь чувством одиночества в самой гуще городской сутолоки. Теперь такое же удовольствие я получала от неспешных сплавов. Я улыбнулась, подумав, что мне не хватает плеера. Затыкать себе уши в новом мире не стал бы ни один даже самый сумасшедший псих, но музыка приобрела для нас особое, сакральное значение. Мы употребили ее теперь как лекарство для души, в ограниченных дозах, так, чтобы не утратить человеческой сути, но в то же время не ослабнуть духом для сопротивления. Музыка обрела для меня (да и для всех нас) особый смысл, и тех, кто умел производить ее, мы берегли чуть ли не как Матерей.

Пока я буду совершать свое многочасовое путешествие, расскажу о цели этого мероприятия. В 2018 году я познакомилась с одним известным блогером – Петром Андреевым. Примечателен он был внешностью андрогена и любовью к косметике. Он вел свой скандальный бьюти-блог, а среди миллиона его подписчиков уже набиралась целая армия ненавистников геев, которые хотели его убить. Я даже не уверена, был Петр геем, или би, или кем там еще, я не особенно вникала в его личную жизнь. Как я знаю сейчас, главной его слабостью была трусость, а вовсе не ориентация. Если бы не эта трусость, я уже тогда заподозрила бы в нем вампира – уж слишком очевиден был его средний пол.

Страх всегда приводит к агрессии. Эту формулу человечество получило как самое важное постапокалиптическое открытие, но оно уже не имело значения. Ошметки нашего псевдогуманного отношения друг к другу заставляли людей прощать эту трусость. Многие психологи уже провели параллель между страхом и разрушением личности, но человек не хотел прощаться с тем, что вросло в его природу так глубоко. Естественная роль страха для человека в развитом обществе стремительно теряла значение и обретала новые, все более уродливые формы. Не знаю, с какими именно страхами боролся Петр, развивая свой блог о красоте, но он парадоксальным образом будил страхи в других, казалось бы, обычных людях и как, следствие, агрессию. Кто знает, чего так боялись люди, ненавидящие Петра. Может, это был страх, что границы между мужчинами и женщинами сотрутся, что все мужчины побегут краситься и расхотят женщин, что мы перестанем стремиться к размножению и примемся прихорашиваться только лишь ради того, чтобы прихорашиваться?! Все это сейчас представляется полным бредом, но тогда фобия перед мужеложеством была самой популярной темой для многочисленных постов в Фэйсбуке. А тем временем основная болезнь распространялась все шире – агрессии становилось все больше, и, сколько бы ни уделялось времени поиску ее причин, мы упускали главное…

Соню всегда притягивали необычные люди, люди, плывущие против течения, непохожие на других. А такие люди находили в Соне достаточно терпимости к себе и восхищения их талантам, чтобы отвечать взаимностью. Не то, чтобы мы с Петром подружились, но симпатизировали друг другу. И его сына (да-да, вот и думай над формальностью ярлыка «гей») я уберегла от ада, пока над Петей совершили расправу вампиры. Как я уже говорила, моим спасением стал роман Севы, в частности, последняя глава Риты, написанная для меня, и сама Рита. Я пережила многих своих друзей и знакомых в хаосе Страшных дней не столько благодаря своим уникальным человеческим качествам, сколько книге, из которой мне открылась правда о новом мире, и предупреждениям Риты, которая позднее являлась в моем сознании пророчащим призраком. По какой-то неведомой мне причине мой первый охотник Рита была заинтересована в моем спасении. Теперь-то я знаю, что, став моим охотником, она преследовала одну-единственную цель – прикрыть меня от обратившихся. Чуя ее след рядом со мной, уважая силу древней (хотя и самой безумной среди них), они не нападали на меня. И опять же – о самых страшных расправах, о неминуемых ловушках, которые устраивали для людей вампиры, меня всегда предупреждала Рита. До сих пор не знаю почему, она хотела, чтобы я осталась в новом мире – но я осталась в нем благодаря ей. О том, что должно произойти с Петром и со многими людьми в тот день, я узнала тоже от жены Севы. Со свойственной ей манерой неожиданно вторгаться в мое сознание, она оставила короткий месседж: гей-клуб «Мясо», пожар, кричащие накрашенные мужчины в женских платьях, пьющие их взахлеб обезумевшие вампиры, пришедшие в клуб в качестве доминантов. Я не знала, как предупредить и спасти этих людей, поэтому помчалась не на Чистые пруды, к клубу, а со всех ног бросилась на Таганскую, к дому Петра, где, я знала, спал его десятилетний сын. Я не успела придумать, что буду делать с этим мальчишкой, но точно знала, что его отец уже никогда не вернется домой, не наденет свои розовые меховые тапки и не придумает новый эффектный макияж, который поразит тысячи сердец малолетних девочек в Инстаграме.