Валя не был умным мальчиком, но он был послушным и ничему не удивлялся. Петр довольно рано забрал его от матери-наркоманки, и «успешно» заменял ему обоих родителей. Насколько я знаю, у Петра был какой-то мужчина, за которого он чуть ли не собирался замуж, но это так и осталось не подтвержденным фактом. Может быть, если бы у меня было достаточно времени, я бы успела узнать обо всем этом от Вальки, сумела бы настроиться на его волну, понять, как эта однополая пляска повлияла на его рассудок, но судьба не дала мне такого шанса.

Лева только взялся за голову и, сцепив губы, промычал что-то нечленораздельное, когда увидел меня с мальчиком на пороге квартиры. Валька был напуган, вцепившись худенькими ручонками в чемодан, он смотрел на моего мужа так, как смотрит подобранный щенок на главу стаи, куда его могут принять, а могут и покусать. Лева знал, что с ребенком нам будет сложнее спастись, он не чувствовал во мне тогда силы будущего повстанца, и полагал, что вся ответственность за наши жизни лежит на нем. Валька был для него обузой, снижал шансы выжить, но у Левы было (или есть?) очень доброе сердце. Спустя всего час он уже всовывал в ребенка кашу и сулил ему какую-то сказку, если тот наконец поест и уляжется в кровать. Именно Валька стал последним, кто увидел моего мужа живым и здоровым, но по причине своей природной тупости не смог помочь в его поисках. А может быть, именно эта природная тупость стала причиной, по которой я стала одним из лучших повстанцев нового мира?! В любом случае, спасая Вальку, я не преследовала корыстных планов – цивилизация обязывала нас спасать всех: котов, собак, птиц и даже застрявших в канализационных люках разжиревших крыс. Гуманизм стал такой же мертвой религией, как все остальные, а лукавые двойные стандарты процветали – мы слепо подчинялись правилам, ведущим нас к деградации. Да, каждый из нас был готов спасти белочку, мышку или кошку, но все мы продолжали миллионами истреблять белых медведей, тигров, китов и дельфинов. Некоторые становились веганами, но носили мех и кожу, ярчайший пример этого «гуманизма» – живые черепахи и рыбки, которых, поместив в специальный состав, умирающих, замученных, китайские производители продавали в виде брелков. Наш коллективный разум подводил нас, наше подсознание было от нас закрыто, наше сердце билось все медленнее. Я не ведала, что творю, спасая Вальку, и не могла предвидеть того, какую роль он сыграет в будущем. Я спасала его не из-за сострадания, а скорее потому, что в моих глазах он был пищей, за которой должны были явиться чудовища. Я спасала представителя своего вида. Спасала, не веря в то, что смогу дать ему благополучную жизнь рядом с собой (кто вообще тогда был уверен в том, что сумеет спастись?!). Кто знал, что Вальку отнимут у нас вампиры и отправят в Северное Бутово, где он будет влачить свое жалкое существование невольного? Как я могла предугадать, что на него никак не повлияет невнятная ориентация его отца, что ему подберут подходящую самку, которая даже родит ему двух странноватых выродков, так усердно отстающих в развитии, что их семья в глазах вампиров станет образцовой? А еще Валька станет моим информатором. Вопреки, а скорее даже благодаря своей природной тупости, очень выгодным информатором. Я не могла тогда все это предвидеть, но зато теперь точно знала, кого буду ждать в пивном баре «Наше бремя» неподалеку от завода переплавов.

Укрыв лодку на берегу Коломенского, недалеко от ручья и Голубого камня, где мои суеверные бесплодные современницы выпрашивали себе потомство, я поспешила в сторону бывшего Каширского шоссе, разбитого и заросшего, по пересечении которого я окажусь в «пригороде» вампирской империи. Над моей головой, в густых кронах деревьев, пели птицы, то здесь, то там дорогу перебегали зайцы, которых развелось здесь так много, что мы все чаще называли Коломенское Заячьим лесом. Животные и птицы уже почти перестали бояться новых людей. Во времена Страшных дней животные сделали свой выбор – единодушно и кротко заняли сторону человека, и мы сознательно отказались от мяса, если не считать временно свихнувшихся Матерей (звери великодушно прощали нам такое вынужденное отступление от новых законов). Не то чтобы наши желудки утратили способность переваривать мясо, но это было каким-то новым этапом в эволюции человека, в отношениях между всеми божьими тварями Земли, и мы быстро вернулись к истокам, когда братья наши меньшие действительно были нам братьями. Вампиры не питались животными, никак к ним не относились, не убивали и не преследовали, но те безошибочно определили их мертвую природу. Когда человечество переживало свой крах, все прирученные и не прирученные звери и птицы, единодушно отвернулись от чудовищ – и были за нас в войне, которая их не касалась. Когда приближались вампиры, птицы прекращали петь. Собаки и кошки, жались к нашим ногам, предупреждая об опасности, и, если в лес, где прятались люди, ступала нога вампира, он словно застывал. Безмолвным и безликим он казался вампирам, и только мы получали тайные знаки, указывающие места, где можно было укрыться от врага. Особенно много животных сейчас развелось в Терехово. В Храме их было великое множество – они помогали нам укрывать наших детей, к тому же мы знали – воина света, спасителя Земли, нужно воспитывать любовью ко всему живому. Мы окружали их зверями, в том числе дикими, и дети уже кормили с руки медведей и волков, сов и лисиц, как завещал нам Бог.

Лес, наполненный птичьим пением и шорохами, которые производили мои верные друзья, казался сказочным. Недолгий путь наполнил сердце еще большим покоем и радостью, чем река. Я свернула левее, а справа остался нетронутый церковный ансамбль – теперь символ фальши и предательства. Церкви утратили свой священный ореол задолго до того, как наш враг явил свое лицо. Можно сказать, что институт церкви так и не оправился после советских времен. Напротив, превратившись в казенную коррупционную систему, где, как и повсюду, решения подкреплялись взятками, а теплые места распределялись по крови, а не по свету, она еще больше растлевала души. Приходя в православную церковь, покупая свечи, я смотрела на прилавки, где продавались талисманы и мантры; приезжая в Европу, любовалась сумками, куртками и кошельками, которыми бойко торговали в католических храмах, а потом слушала рассказы священников о том, как Иисус громил в храме такие же прилавки 2000 лет назад… Все эти двойные стандарты воспринимались нами как данность, но, утратив контакт с богом – пусть хоть какой-никакой, мы все больше погружались в пучину страха, который в итоге поглотил цивилизацию.

Когда я вышла на Каширское шоссе, солнце вовсю заливало трещины в асфальте с прорастающим из них кустарником. Нега, накрывшая меня в лесу, была сброшена как наваждение. В воздухе разливался запах серы, свалок, гниения. Торчащие из земли сваи, куски арматуры, не обвалившиеся стены многоэтажных зданий открылись моему взгляду на много кварталов вперед, как остовы скелетов древних китов, во чревах которых сгинуло так много людей. Теперь путь до Бутово стал намного короче и проще, чем был в наше время (хотя вряд ли кому-то тогда пришло в голову преодолевать его пешком). Я шла очень быстро, хотя солнце начинало припекать, и я потела под его теплыми лучами. Когда-то мы оставляли так много энергии в тренажерных залах, а теперь каждый день был одной сплошной тренировкой на силу и выносливость. Вскарабкавшись на гору мусора, судя по торчащей вывеске «Пятерочка», бывший супермаркет, я заметила, как что-то блеснуло в пыли. Нагнувшись, я достала полусгнившую упаковку с маленьким автомобилем внутри. «Ну вот и подарочек для моего Вальки», – мысленно улыбнулась я, освобождая от упаковки игрушку и засовывая ее в карман. И мне не было чуждо чувство черного юмора. Я бы предпочла подарить ему пачку каких-нибудь купюр – желтых, зеленых, розовых, словно сувенир из забытой нами навсегда осени, но где теперь найдешь хотя бы одну купюру?! Долгое время денежные средства аккумулировались в руках вампиров, создавая все большее социальное напряжение. Власть сильных пугала людей все сильнее, все призрачнее становилось будущее. Но социальное неравенство было таким же призраком, как и множество других. Настал день, когда обращенные собрали один большой костер, к которому в течение месяца свозили вагонами деньги, и жгли их. Большой костер стал свидетельством их окончательного воцарения на троне человечества – их превосходство больше не нуждалось в бумаге, кровавое зарево, вставшее над костром, стало символом торжества власти иного характера. В обиходе осталась лишь мелочь – медные и серебристые монеты, потерявшие всякую ценность, которые использовались лишь в империях вампиров – мелочь служила неким условным мерилом трудов невольных, которые прекрасно осознавали, что трудятся на себя, а расплачиваются с вампирами своей кровью не за какие-то блага, а всего лишь за свое жалкое существование. Монеты были и у повстанцев, точнее – у разведчиков. Наши дети знали о том, что они в обиходе, но уже не совсем понимали, зачем они нужны – эти кружочки из металла разных цветов, разных времен, которые мы собирали для них как артефакты, материальные иллюстрации к историческим событиям, о которых рассказывали им отцы.

Я шла по пыли и развалинам, ориентируясь на виднеющиеся вдали крыши жилых бараков, фабрик, серый дым, вываливающийся из труб толстыми серебряными снопами, отравляющими воздух. Приблизившись к окраине города, я достала из рюкзака солнечные очки – очень ценную для меня вещь. Мой взгляд привлекал внимание, и, если вампиры, особенно не различающие оттенков, считали их серыми, мои глаза все еще были ярко-голубыми. Этот вызывающий цвет – не блеклый, как у невольных, словно вылинявший от недостатка пигмента, а яркий, ледяной, привлекал внимание все еще живых, хотя и обреченных, людей. На всякий случай я старалась не встречаться с невольными взглядом – склонные к неожиданным истерикам, они могли меня выдать. Улица, по которой я шла в сторону завода переплавов, была пустынной. Асфальтовая дорога была завалена обломками обрушенных зданий, поэтому я шла уже по утоптанной тысячами ног земле, образованной по краю рассыпающегося бордюра. Мои шаги, как и шаги торопливо шмыгающих невольных, были практически не слышны, мы скользили, как тени, призраки в этом чужом для нас мире. По мере приближения к цели улица оживала – здесь стояли бараки, где обитали семьи, работающие на заводе. Тут они готовили свою зловонную пищу, тут же справляли нужду, кое-как мылись. Зловоние здесь было как в городах средних веков (а я-то еще мечтала когда-то оказаться в такой атмосфере). Из-за угла, куда мне следовало повернуть, вышла бабка, тащившая телегу с каким-то барахлом или объедками. Ее осунувшееся серое лицо на миг поднялось от дороги, невидящим взглядом она скользнула по моим очкам, снова поспешно опустила голову к земле и прошелестела мимо, как грязная серая крыса. Вряд ли по возрасту она была старше меня, скорее моложе. Неужели такого смирения хотел от нас Бог?! Я думаю, что и это понятие мы сами для себя подменили – уж больно оно было удобным для нашей цивилизации. Теперь мы получили вот таких – смиренных и послушных, но не воле божьей, а воле вампиров скотов. Свернув за угол, я наконец увидела деревянный барак, выкрашенный какой-то желтой, напоминающей по цвету мочу краской, с вывеской «Наше бремя». Понятно, что бар был построен уже при вампирах – с их разрешения, рабочими фабрики. Не думаю, чтобы в невольных осталась хотя бы крупица чувства юмора, чтобы придумать такое название. Скорее всего, это была ирония вампиров – смотрящих, которые следили за каждым шагом своих рабов. А может быть, шутка повстанца-разведчика, который веселья ради подкинул эту идею кому-то из обращенных. Повстанцы никак не влияли на ход событий в империях вампиров, но иногда, хулиганя, все же самоутверждались – как дети, которые шалят только лишь потому, что могут. Потому что так чувствуют себя живыми.

Я толкнула дверь и вошла в мрачное полутемное помещение с барной стойкой и немногочисленными столами. За грудой стаканов сидел равнодушный ко всему невольный – бармен, у окна – кучка таких же окончивших смену рабочих, которые могли себе позволить выпить немного пива (точнее того, что так теперь называлось, но не портило вкус их крови). Да, пиво по-прежнему варили невольные на небольших пивоварнях, но вот только опьянеть с него было невозможно. Вампиры оказались настоящими поборниками здорового образа жизни и ненавидели привкус алкоголя в крови своих жертв. Однажды это даже помогло мне избежать существенной потери крови…

У стены поодаль сидела какая-то пара. Я решила на всякий случай сесть подальше от них, в противоположный угол и, приглядевшись потом, не пожалела о своем решении. Прислушиваться к разговору невольных рабочих не имело никакого смысла. Их обмен репликами походил на щебет птиц с той лишь разницей, что щебет птиц был осмысленным, хотя и не всегда понятным для людей, а разговор невольных – нелепым обменом ничего не значащими фразами. Эту способность людей говорить ни о чем, терять собственную мысль, не подхватывать мысль собеседника я заметила уже давно – задолго до революции. Это был один из симптомов нашей деградации. Но если я уже тогда осознавала всю тщетность и нелепость попытки понять их речь, теперь, я ее даже не замечала. Так воспринимается кваканье на болотах жаб… Хотя, это неправда – теперь жабы на болоте, квакая, выдавали для моих внимательных ушей очень ценную информацию – например, передавали сводку погоды, степень удаленности от болот вампиров, плотность населения живыми существами конкретной местности. Речь невольных состояла из слов, но давно утратила содержание и смысл.